Утонувший великан - Джеймс Грэм Баллард Страница 10

class="p1">Неохотно Пелхэм снова сел, понемножку пододвигая стул к парапету. Несмотря на то, что он пребывал в состоянии вялости и праздной скуки, неопределенное, однако вполне отчетливое ощущение беспокойства владело им весь день. Каким-то образом оно было связано с пребыванием Шеррингтона на пляже, и эта тревога постепенно возрастала. Вероятность того, что Шеррингтон, его коллега в университете по факультету физиологии, действительно выбрал эту часть пляжа, была ничтожна. Пелхэм не понимал, почему, собственно, был убежден, что Шеррингтон тут. Возможно, эти обманчивые видения – тем более невероятные ввиду черной бороды, сурового, с высоким лбом лица и сутулой, при длинных ногах, фигуры Шеррингтона – были попросту продолжением внутреннего напряжения и его странной зависимости от коллеги.

Ощущение беспокойства было свойственно не одному Пелхэму. Хотя Милдред и не поддавалась ему, большинство людей на пляже, как видно, разделяло настроения Пелхэма. С течением времени безликий общий гомон уступил место обрывкам вдруг завязывавшихся отдельных разговоров. Временами гул вообще прекращался, и огромная толпа, словно несметное сборище фанатов, ожидающих начала какого-то надолго задержанного концерта, привстав, садилась, нетерпеливо ерзая на месте. Пелхэму, со своего поста ведущему чуткий надзор за пляжем, сигналом таких приливов беспокойной активности, когда все люди огромным, во всю длину пляжа валом подавались вперед, служил металлический блеск тысяч портативных приемников. Извиваясь и сверкая, блеск напоминал ему волну на экране осциллографа. Каждый раз во время очередного «приступа», повторявшегося примерно с промежутком в полчаса, толпа, казалось, пододвигалась чуточку ближе к морю.

Прямо у бетонного основания террасы среди массы развалившихся на песке фигур расположилось большое семейство, устроив себе нечто вроде отдельного загона. В одном его конце, буквально рукой подать от Пелхэма, вырыли себе гнездо юные отпрыски, их распростертые угловатые тела в мокрых коротеньких купальниках переплелись друг с другом и высовывались из этого клубка наподобие какого-то странного кольчатого животного. Через бесконечный шум, долетавший с пляжа и от аттракционных площадок, и сквозь бессмысленную болтовню соседей до Пелхэма доносились обрывки радиорепортажа по хрипучему транзисторному приемнику, то и дело соскакивавшему с пойманной волны.

– Вот-вот запустят новый спутник, – сказал он. – «Эхо ХХII».

– И чего стараются? – Равнодушные голубые глаза Милдред разглядывали марево вдали над морем. – По-моему, их и так более чем достаточно.

– Ну…

Пелхэм замолчал, не решаясь расценивать скупую реплику жены как приглашение к разговору. Хотя она была замужем за преподавателем Школы физиологии, ее интерес к ученым материям сводился почти что к огульному осуждению всей этой сферы. К его работе в университете она относилась с мучительной для него терпимостью, презирая его пребывавший в вечном беспорядке кабинет, студентовлодранцев и старое лабораторное оборудование. Пелхэму так и не удалось выяснить, какую профессию она уважала. До женитьбы, как он понял впоследствии, она хранила вежливое молчание относительно его деятельности, и за одиннадцать лет супружества отношение это вряд ли изменилось, хотя трудности существования на его скудное жалованье побудили ее заинтересоваться тонкой, сложной и бесконечно утомительной игрой «тише едешь – дальше будешь» в области служебных продвижений.

Как и следовало ожидать, ее ядовитый язычок привлек на их сторону мало друзей, но – любопытный парадокс – Пелхэм чувствовал, что ему шло на пользу неприязненное уважение, завоеванное супругой. Порой ее язвительные замечания, высказанные на каком-нибудь чересчур затянувшемся приеме неизменно громким голосом, во время паузы в разговоре восхищали Пелхэма своей ядовитой точностью. Например, как-то раз она назвала престарелого предводителя факультета физиологии, увлекавшегося идеями большевизма, «пародией Ленингхауза» в присутствии находившейся от нее не далее чем в пяти шагах жены профессора. Но вообще-то в ее непоколебимом отсутствии сострадания к остальной части рода человеческого было что-то пугающее. Круглое, равнодушное лицо с церемонно поджатыми, похожими на бутон розы губами напомнило Пелхэму одно шуточное описание Моны Лизы, где утверждалось, будто у нее «вид женщины, съевшей на обед собственного мужа».

Милдред, однако, даже не улыбалась.

– У Шеррингтона довольно занятная теория относительно спутников, – сказал Пелхэм. – Я надеялся, что, может, мы его встретим и он снова объяснит ее тебе. Думаю, тебе будет любопытно послушать. В настоящий момент он исследует ВИП…

– ВИП-персон?

Сидевшая позади них компания включила приемник погромче, и у них над головой загремел репортаж с мыса Кеннеди с последним перед стартом отсчетом времени.

– ВИП, – пояснил Пелхэм, – это «врожденные инициирующие протоколы». Я уже тебе о них рассказывал. Это рефлексы, передаваемые по наследству…

Он осекся, робко таращась на Милдред. Та перевела на него отсутствующий взгляд, прежде обращенный к остальной публике на пляже.

– Милдред, – с недовольством бросил Пелхэм. – Я же пытаюсь объяснить теорию Шеррингтона о спутниках…

Милдред невозмутимо покачала головой.

– Роджер, здесь так гудят, что я все равно ничего не могу слушать. А тем более теории Шеррингтона.

Почти незаметно по пляжу прокатилась новая волна беспокойства и активности. Возможно, в ответ на кульминацию счета в репортажах с далекого мыса Кеннеди люди, привстав, садились и отряхивали песок со спин друг друга. Пелхэм наблюдал, как заплясали солнечные зайчики, отражаясь от хромированных транзисторов и зеркальных стекол солнцезащитных очков, когда взволновался и пришел в движение весь пляж. Гул заметно стих, и сквозь него яснее послышался звук музыки на площадке аттракционов. Повсюду происходило одно и то же исполненное ожидания копошение. Пляж представлялся Пелхэму, взиравшему на него полуприкрытыми от ослепительного света глазами, огромной ямой, кишевшей белыми змеями.

Где-то раздался громкий женский крик. Пелхэм, сидя, подался вперед, вглядываясь в ряды скрытых под темными очками лиц. В воздухе стояло резкое напряжение, неприятное, почти зловещее ощущение неистовой энергии, бурлящей под оболочкой спокойствия и порядка.

Постепенно, однако, активность спала. Огромная толпа успокоилась и вновь растянулась на песке. Маслянистая вода лизала неподвижные ступни людей, лежавших у кромки. Над пляжем пролетел легкий ветерок, вызванный волнением в открытом море, разнося сладковатый запах пота и лосьона для загара. Пелхэм отвернулся, почувствовав, как ему сводит горло от приступа дурноты. Вне всякого сомнения, homo sapiens в массе, размышлял он, представляет собой более отвратительное зрелище, чем чуть ли не все остальные виды животных. Загон с лошадьми или молодыми быками производит впечатление могучей нервной грации, тогда как это скопище коленчатой, бесцветной, как у альбиносов, распростертой на песке плоти напоминает больную фантазию художника-сюрреалиста на анатомические темы. Что привело сюда всех этих людей? Прогноз погоды на утро был не очень благоприятен. Большинство сообщений было посвящено известиям о предстоящем запуске спутника, последнего звена всемирной системы связи, которая обеспечит каждый квадратный фут земной поверхности качественной телевизионной связью с одним из десятка сателлитов, выведенных на орбиту. Очевидно, окончательное и бесповоротное сведение этого воздушного моста побудило всех отправиться