Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов Страница 50

Ваня вызывает лифт – кнопка залипает, получается только с третьего раза, – заходит в кабинку, без сил садится на пол, обхватывает колени руками. Лифт поднимается, вздрагивает, останавливается. К чему паниковать? Такое Ваню не пугает, он уже застревал, когда ржаворукие мальчишки решили попрыгать в стареньком лифте и кричали от ужаса, застряв, пока он, Ваня, молчал. Их спасли – и они пригрозили ему кулаком, заставили молчать об увиденном.

Ваня жмет кнопку – позвать на помощь, SOS, SOS, помогите, Одиссей заблудился, Одиссей застрял, Одиссей идет ко дну. Только шипение из динамика. Ваня жмет еще и еще, вдавливает кнопку сильней – впустую.

Хочет обождать. Вновь обхватывает колени руками, закрывает глаза и засыпает, уже понимая, что ему приснится – нечто вещее, жуткое; чтобы не сойти с ума – надо принять игру паранормального.

И вот он уже в темноте: стоит внутри очерченного белым мелом круга и смотрит во второй такой же, в два раза меньше; рядом – фигура из размытых мазков, черная растекшаяся акварель; и вот он взывает к духу неупокоенного – такого сыскать здесь не составит туда, – и обещает молиться за него, если тот приведет к нему фею Сибиллу. Дух отвечает порывом осеннего ветра на школьной линейке. Миг – и во втором круге сияет белый бесформенный силуэт с одним только различимым лицом – крестной! – и говорит женским голосом – голосом крестной, охлажденным тем светом! – и требует: давай задавай свои вопросы, я наследница древних мистерий, я проводница по иным мирам, что же тебе интересно, раз послушался ты совета старика, обреченного на вечные скитания и вечное фокусничество? Ваня спрашивает – даже не нужно говорить вслух, Сибилла звонко, июньской зарей, смеется, – и в ответ получает простое, по-учительски строгое, сказанное с упреком и сожалением:

«Иди к троллям».

Лифт вздрагивает. Ваня просыпается, трет глаза. От холода колотит. Он так и сидит, обхватив колени, пока лифт ползет вверх. Динамик шипит, аварийная служба молчит, но вот за помехами прорезается голос, а с ним приходит будто запах окислившейся меди.

– Из таких, как ты, – сипит динамик, – получаются полезные вещи. Ну же, Ванечка, давай выходи из лифта, наконец посмотри в мои глаза, увидь в начищенных до блеска пуговицах свое испуганное лицо, ну давай, давай…

Лифт останавливается. Двери открываются. Ваня бежит.

Свет, издеваясь, мерцает в коридоре – тени предметов непостоянны, возникают и исчезают силуэты, что-то скрипит, шуршит, грохочет. Ваня влетает в номер, запирается, собирает вещи – да, нет другого ответа, Худощавый, Пуговичник и Полифем не оставят его, надо поразить их раз и навсегда, провести волшебную операцию, стать собой довольным, увидеть безобразное прекрасным, а прекрасное – безобразным. Ваня кидает в портфель самое важное: зарядки, документы, телефон, чуть-чуть сменной одежды, хотя к чему…

Скрип. Чья-то черная ладонь дергает за ручку с той стороны, чья-то черная ладонь с силой надавливает, чья-то черная ладонь открывает дверь – и чьи-то, нет, его глаза-пуговицы сияют за образовавшейся щелью, и его медные зубы щелкают, и его зубы скалятся в джокеровской улыбке, и он сипит:

– Уж и могила тебя вырыта, и гроб заказан, а червям богатый пир готовит тело, ну а мне поручено взять душу, так что не стесняйся, иди сюда, прыгай в котелок…

Он распахивает дверь – и Ваня, зажмурившись и покрепче вцепившись в портфель, кидается прочь из номера; думает, ничего не почувствует, пролетит через плотный черный туман, сквозь иллюзию, но ощущает, как отталкивает кого-то липкого.

– Догона-а-а-лки – хорошая игра! Но я не Полифем, от меня не убежишь, и именем чужим не назовешься! – Не голос, а черная музыка, мелодия полоумного шарманщика, но Ваня не оборачивается, по лестнице проносится вниз, и ни один из мертвецов-посетителей не встречает его, все спят непробудным сном.

Улицы, дождь – сильнее пахнет окисленной медью. Ваня шлепает по грязи, поскальзывается на лужах, всем телом чувствует преследование: взгляд глаз-пуговиц пронизывает спину насквозь, заговоренными иголочками задевает органы, и вот уже покалывает где-то в боку, а он, преследователь, все бормочет и топает следом, и будто содрогается от его шагов земля, и трескается отражение в лужах.

Ваня не видит, куда бежит. Смотрит под ноги, ищет спасительный канализационный люк – почему не выкрашены они в красно-желтые цвета! – хочет нырнуть вниз, пусть даже утонув по шею в грязи и отходах, только бы спастись. Но преследователь не думает настигать – будто специально отстает на пару шагов и говорит, говорит, будто самому себе, но Ваня-то знает – ему, только ему.

– Ну вот ведь так и вышло, Ванечка, что настоящий мерзавец из тебя не получился, так, обычный врунишка, этим с три короба наплел, тем, предал, обманул, оскорбил, ну так своими-то руками не убил никого, не замучил до смерти! Да и герой тоже не вышел. – Ваня спотыкается, роняет портфель, судорожно пытается подняться. Где все люки, где желтые глаза в темноте, где десятки записочек?! – Ничего ты толком не сделал, только и заслужил, что переплавки…

Люк! Ваня падает на колени, оглядывается – медные зубы светятся за спиной, пахнет скисшим молоком, тухлыми яйцами, сгнившей капустой. С силой снимает канализационную крышку, всматривается вниз, в темноту, и, сделав глубокий вдох, прыгает: лишь бы не сломать ноги, лишь бы не удариться головой, а очутиться в окружении желтоглазых троллей, но не рядом с Пуговичником, не рядом с Пуговичником, не рядом с Пуговичником…

В голове звенит. Грязными руками Ваня хватается за голову, потом нащупывает выпавший портфель в канализационной воде – она журчит, течет, дождь все сильнее. Ржавозубый замолк?

– Как же ты так, Ванечка, не прислушивался ни к одним, ни к вторым, ни к третьим, только к себе? – Преследователь хлюпает за ним. Ваня по щиколотки в грязи бежит прочь. – И чего ты хотел, чтобы из этого вышло? Ни рыба ни мясо, так – на меже мальчика и мужа. Что же не хочешь наконец стать полезной вещицей? У меня тут и пуговицы, и ложки, и наперстки, и иглы, и подсвечники…

Руки не слушаются – Ваня еле достает телефон, с третьей попытки включает фонарик, освещает путь блеклым сиянием, пугая крыс. Почему не горит троллий костер вдалеке, почему не варят они брагу, разве не праздник у них? Он возвращается домой! Тоннель кончается, вот – трон из груды мусора. Как и обещано, попасть можно отовсюду через темноту и серость: нужно только захотеть, признаться себе! Только нет тут