Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов Страница 50

Медведь лежал на телеге, впрягаться в которую мужикам пришлось самим – лошадь, учуяв звериный запах, перепугалась, начала вырывать из рук поводья, и ее даже близко не удавалось подвести к месту добычи. Ребятишки, Сашкины сверстники, тоже поначалу боялись, но вскоре осмелели, окружили телегу и принялись дергать свалявшуюся бурую шерсть, стараясь выхватить пучок побольше, тыкать пальцами в звериную морду и заглядывать в полуоткрытую пасть. Степка – даром что уже большой парень, скоро в армию идти – вскарабкался на медведя верхом и с криками «Но! Пошла, родимая!» делал вид, что скачет на коне. Многие взрослые тоже пребывали в возбужденном состоянии, особенно дядя Егор: размахивая руками, он раз за разом пересказывал подробности ночной засады, тыкал мертвого зверя кулаком, щелкал по носу и выкрикивал при этом слова, за которые Сашку как минимум огрели бы мокрой тряпкой по лицу, вздумай он их повторить.

Собравшиеся вокруг сельчане между тем спорили, что же делать с тушей. Одни, главным образом старики, заявляли, что есть медведя нельзя – он же мертвечину жрал. Другие, напротив, твердили, что в голодные годы – а этот год был именно таким, как, впрочем, и все предыдущие в недолгой Сашкиной жизни – выбрасывать целую гору мяса, которой можно накормить всю деревню и еще на зиму запасов наделать, будет только полный дурак. Вторых было явно больше, чем первых.

Сам Сашка между тем стоял в стороне, лишь один раз осторожно дотронувшись до кривого желтого когтя и тут же испуганно отдернув руку. Ему отчего-то казалось неправильным всеобщее веселье, было жалко зверя, и как-то неспокойно, тревожно на душе. Вспомнилось, как дедушка рассказывал, что раньше, в старые времена, если добывали медведя, то всегда устраивали в его честь праздник с песнями и танцами. Это делалось для того, чтобы когда убитый хищник вернется с того света на землю живых – а он обязательно вернется – то не держал бы зла на охотников и их родню, не начал бы им мстить за непочтительное отношение к себе. Медведь, хоть и мертвый, он все видит, все слышит и оскорбления не потерпит, поэтому во время праздника его потчевали как дорогого гостя, уговаривали не сердиться и убеждали, что убийство совершили какие-то совсем другие люди, чужаки, а сами охотники тут ни при чем.

Деда говорил, что этот обычай михайловские когда-то переняли от манси. От них вообще много чего переняли – жизнь в тайге требует соблюдения своих, особых правил. В прежние годы бывало, что утром деревенские мужики, манси и русские, шли в церковь в соседнее село помолиться Христу, Богоматери и Николаю Угоднику, а вечером – в лес, на священную гору, чтобы зарезать петуха для лесного бога Чохрынь-Ойки, чтобы тот даровал охотничью удачу и уберег от подстерегающих в чащобе опасностей. Но то было раньше, а теперь уже никто ни в богов, ни в чертей не верит, все больше в партию – шибко ученые стали. Думают, что ничего нету, один коммунизм. А тайга-матушка ведь что во времена прадедов была, что сейчас та же самая стоит, кормит, поит, одевает и к себе уважения требует. Так что лично он, дед Спиридон, плевал с высокой колокольни «и на партию, и на Ленина, и на Джугашвили – беса усатого, чтоб он сдох поскорее».

Такие речи старик заводил только когда выпивал и когда поблизости не было никого из соседей. Сашка, хоть и рос смышленым пареньком – как-никак, читать еще совсем маленьким выучился, – все равно не понимал половину. Вот, например, что за усатый бес такой? Или почему дедушка ругает Ленина? Все ведь знают, что он был добрым и мудрым, любил детей – так в книжках написано, а советские издательства неправду печатать не стали бы. Впрочем, спорить мальчик не решался, и лишь когда разговор становился совсем уж скучным, просил:

– Деда, а, деда, расскажи лучше про медвежий праздник! Как его отмечали? А ты что делал? Ты тогда молодой был, как Толька со Степкой? Или вообще, как я?

И дедушка охотно рассказывал.

Если убивали медведя, то праздник длился целых пять дней, если медведицу – четыре. Собирались всей деревней, обычно в просторном доме покойного деда Микита, где теперь сельсовет. Со зверя снимали шкуру, но голову не трогали, оставляли целиком. Получалась шкура с головой. Ее укладывали на большой стол в переднем углу избы так, чтобы морда лежала на передних лапах. Глаза медведю закрывали серебряными монетами, на когти надевали блестящие кольца, спину укрывали шелковым халатом. Все вошедшие кланялись медведю, целовали его прямо в оскаленную пасть и подносили ему чашки с угощением: хлебом, кашей, вылепленными из теста фигурками зверей и птиц. Также клали табак и ставили чарки со спиртным – медведь сам был когда-то человеком и от этих маленьких человеческих слабостей тоже не откажется. А с наступлением ночи начиналось самое интересное – приходили ряженые.

Сашка с радостью отдал бы все свои игрушки за то, чтобы хоть раз посмотреть на это действо, – настолько красочно дедушка его описывал. Все жители деревни, включая маленьких детей, должны были хоть раз станцевать перед медведем, выказывая тому свое почтение, при этом плясать нужно было обязательно с закрытым лицом. В самый разгар празднества дверь отворялась, и в избу вваливались похожие на медведей ряженые в берестяных личинах и вывернутых наизнанку тулупах. Все тут же расступались, освобождая для них место, и начиналось представление: мужики в масках разыгрывали сюжеты из жизни далеких предков, изображали сцены охоты и рыбной ловли, порой рычали, выли и бегали на четвереньках, подражая зверям. Некоторые из них наряжались духами и исполняли дикие, безумные танцы так искусно, что, по словам дедушки, ему и другим присутствующим казалось, будто это действительно настоящие обитатели иного мира вышли из тайги и решили заглянуть к людям на огонек.

Такие действа устраивались каждую ночь на протяжении всех дней праздника, и только потом, когда медведь, как считалось, наконец удовлетворялся устроенными в его честь торжествами, его мясо можно было варить и есть. Если же сделать это раньше или провести праздник недостаточно хорошо, то зверь обидится и непременно отомстит. И сейчас, глядя на огромные клыки и когти, Сашка прекрасно понимал, почему в те далекие времена дедушкиной юности медведя боялись даже мертвого и почему никто никогда не решился бы нарушить неписаные правила колдовской игры, рискуя навлечь