Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов Страница 43

Глубокий вздох.

– Знаете, я в вас ошибся. – Последний раскат злобного грома. – Вы просто козел. Раз со всеми так по-свински. Даже с друзьями.

Гудки – песни античных плакальщиц у алтаря.

– Проблемы, друг? – зачем-то хмыкает таксист, видя, что разговор окончен.

– Помолчи, бля, – скалится Ваня. – Все вы, блять, помолчите…

Но молчать никто не будет: только он выйдет из машины, посмотрит на хмурое небо, почувствует первые капли ледяного дождя, ощутит запах гнили от ближайшего мусорного бака, облюбованного личинками и тараканами, и тут же заулюлюкают тролли, напомнят ему обо всем, протянут руку…

Ваня выскакивает из затормозившего такси, хлопает дверью и, зажав уши – ля-ля-ля ничего и никого я не слышу! – влетает в подъезд. Не ждет лифта – троллий глаз вместо кнопки вызова, – взбегает по лестнице, запирается в квартире и оседает на пол, только чтобы обнаружить: сидит на десятках подсунутых записочек, желтых, с неразборчивым почерком – то обещания от дедушки, то глупые шуточки троллей, то их ласковые словечки утешения и колкие вопросики «Что, теперь собой доволен?!»; и, пока Ваня сидит, разрывая записки и крича, все новые и новые, будто письма в дом Дурслей, заполняют коридор, даже когда Ваня падает животом на пол, кричит в щель под дверью: «Хватит! Свалите!»; прячется в ванной, умывается, но слышит из сливных отверстий: «Дедушка все прощает, дедушка ждет домой, неужели ты все еще не понял, что ты – наш потерянный тролль и скоро у тебя будет свой маленький тролленок?», и детсадовские стишки обжигают, ранят, хлещут.

Город решил свести с ума, превратиться в монструозную фантазию из детского кошмара – не Ваниного, чьего-то другого, – в союз десятков крепостей: над ними кружат криволицые летучие обезьяны, подергивающиеся от плохой графики, под ними топают пузатые тролли. Кого принесет ему Оля из больничной палаты, если он согласится? Уродца с горящими глазами, острыми клыками, серой кожей? Нет, никакого спектакля, надо бежать, какой еще ребенок, чей угодно, но не его, он ведь прилипнет к дивану, к телевизору, сможет повторять одно только «ага», пока сорванец будет бить мячом чьи-то окна, этот Квазимодо, окажись он хоть ангельски прекрасен, запереть бы его в колокольне!

Записочки только множатся, а Ваня лихорадочно собирает вещи первой необходимости в рюкзак: кидает зубную щетку и пасту, пузырек парфюма, пару футболок, трусов и носков, зарядки, ноутбук, папку с документами. Но что, если все вокруг – блеф, от слов Оли до песенок троллей?..

Не думать! Действовать. Бежать.

Он уже решил: не домой, туда не вернется ни за что, лучше сдаться троллям, лучше взять на руки младенца. Он отправится туда, где время остановилось: спасибо троллям, поющим «Кре-е-естная», за спонтанную подсказку. Ваня запирает квартиру, оставляет ключи под ковриком – после подумает, как наврать хозяину, чем объяснить собственную пропажу, Лариса заплатила за него на полгода вперед, вопросов не будет, – и выбегает под дождь: ветер гнет деревья, пахнет оголенными проводами, тьма воет, обдает потусторонним холодом, а чья-то крепкая каменная ладонь ловит Ваню за щиколотку. Он вскрикивает, падает, роняет зонт – пытался открыть на ходу, и теперь его уносит порывом ветра, хрустят, ломаются спицы.

Ваня приподнимается, переворачивается на спину, смотрит прямо в лицо ухмыляющегося тролленка, напевающего: «Почему не слушаешь нас? Быстрее бы стал собой доволен!» Бьет ногой – удар как о камень; тролленок только звонче смеется, но Ваня не слушает – отряхивается, забывает про зонт, прыгает в подоспевшее такси.

Едет в тишине – водитель молчит, заслужил пять звезд и всю манну небесную, – параллельно блокирует ненужные аккаунты, без объявления войны выходит из чатов, растворяется в цифровом пространстве, будто и не было его никогда, заметает следы семью лисьими хвостами: кто надо, найдут и без того, кто не надо – заплутают, сдадутся. На вокзале выскакивает, чуть не забыв рюкзак, вслушивается в звон хаотичных объявлений вперемешку с руганью толстых теток, усевшихся на больших сумках, и смехом выходящих из шаурмичных ларьков студентов. Ничего не разобрать, а поезд совсем скоро!

Ваня спешит в сторону табло – и вдруг видит его, преградившего путь, с медными зубами и глазами-пуговицами. Грязное рваное пальто волочится по мокрому асфальту, когда он шагает прямо на Ваню, приговаривая: «Ну что же, куда ты бежишь, а как же переплавка? Ты же знаешь – все равно пойдешь на полезные вещи, куда же так спешишь, м?» Старческие пальцы с грубыми желтыми ногтями тянутся к плечу, но Ваня толкает его, снова бежит, не слыша упреков: «Как так можно!», «Совсем озверели!». Краем взгляда видит, как меднозубого подхватывают, помогают сесть на пол, предлагают вызвать скорую, а он, голосом обычным, весьма человеческим, причитает: «Да какая скорая, лучше научите его манерам…» На платформу Ваня выбегает, скользя, как по льду, запрыгивает в вагон в последний момент, тычет паспортом угрюмому проводнику в лицо, на что слышит лишь: «Спокойно, спокойно, без вас уже не уедут»; закидывает рюкзак на багажную полку, садится – за окном искрится, трещит гроза, и желтые глаза таращатся из-под скамеек, и машет ему каменной рукой притаившийся во тьме тролленок, когда поезд наконец трогается.

Но постепенно, смотря в загустевшую лакричную тьму, Ваня успокаивается: выравнивает дыхание, вслушивается в ритм поезда и опять разрешает себе думать. Вновь и вновь приходит к одному выводу. Не его ошибка. Не его! Как мог догадаться о Ларисе, раз та даже не носила кольцо – прятала в одном из ящиков, среди кружевного белья, а может, давно заложила в ломбард или, лучше, выкинула в реку или море, пока путешествовала по заграницам? И Оля ничего не говорила о матери, только твердила «папочка, папочка», да и похожа на Ларису совсем не была – отцовский цвет глаз, форма губ и носа будто от кого-то третьего, может, в бабку или деда, и только наивность – как же, любит она его, ждет в ответ «Да, готов быть с тобой да гроба, ведь мы дураки оба», – вся в Ларису, капля в каплю. Думала, он порадуется ребенку! Нет, бежать от каменного уродца, о, Ваня представляет, как кричит серолицый малыш, завернутый в белоснежное одеяльце. Ничего, ничего – все, бывает, рушится в одночасье; буря утихнет, нечисть просочится обратно в щели под плинтусом – Хеллоуин не вечен! – старые обиды забудутся, и Ваня вернется, продолжит путь к своей Итаке: найдет новых актеров, новую