Янкылма. Мистика уральских деревень - Андрей Булатов Страница 43

– Ну, чего ме́шкотный такой, шагай давай, – шедший последним старик грубо толкнул Антона в спину.

– Да иду я… – раздраженно буркнул горожанин, уже пожалевший, что согласился на посещение сомнительной церемонии с такими негостеприимными хозяевами. Было желание прокомментировать такую бесцеремонность парой матерных выражений, но он все же сдержался – как-никак траурный день, да и мало ли кем приходилась деду умершая, может, горе у него, оттого и на нервах.

В избе было многолюдно, похоже, здесь действительно собралась едва ли не вся деревня, набившись в тесную залу, словно сельди в бочку. Единственными присутствующими мужского пола оказались сам Антон, Степаныч и Матвей, остальные же – сплошь ветхие старухи, сидевшие кольцом вдоль стен: кто на лавках, а кто прямо на полу на поеденных молью звериных шкурах. Всю мебель, кроме тех лавок, из дома, видимо, вынесли, чтобы освободить место. Лампочка под потолком не светилась, вместо нее горело множество расставленных тут и там толстых хозяйственных свечей и даже несколько лучин, воткнутых прямо в щели меж бревнами. Как только пожара не боятся? Лица у сидящих неподвижными истуканами женщин были закутаны черными платками на манер арабской паранджи так, что видимыми оставались только сверкающие в отблесках огня глаза. Мужчины, за исключением Антона, войдя в комнату, тоже намотали себе на головы какие-то тряпки, однако ему сделать то же самое никто не предложил.

Впрочем, он был не единственным здесь с открытым лицом. Точно так же оно не было спрятано от посторонних глаз и у той, ради которой они все и явились сюда в полночную пору. Покойница лежала на полу в центре избы, без гроба, просто на каких-то белых тряпках, подстеленных под уже начавшее источать характерный сладковато-кислый запах тело. Сверху она была накрыта черной меховой шубой, из-под которой виднелась лишь голова с подвязанной платком челюстью и медными монетами на глазах, плечи в серой кофте, в которой Аксинья, скорее всего, и отошла в мир иной, сложенные на груди тощие руки с узловатыми пальцами и ноги почему-то в изношенных стоптанных валенках, один из которых имел к тому же дыру на подошве.

Антону и раньше приходилось видеть мертвецов, но все они, за исключением мумифицированного старика из охотничьей избушки, больше напоминавшего экспонат музея египтологии, нежели человека, представали перед ним уже прошедшими через морг и побывавшими в опытных руках посмертных гримеров, которые с помощью килограммов косметики придавали им одинаковый кукольно-восковой облик, в котором порой не с первого раза удавалось распознать знакомые черты. Здесь же все было иначе: изжелта-бледная кожа провисла складками и покрылась темными пятнами, лицо асимметрично перекосилось и только повязка удерживала его от окончательного превращения в жуткую гримасу, а пальцы скукожились и впились ногтями в свалявшуюся шерсть импровизированного покрывала, словно пытаясь разорвать его на клочки. По щеке трупа медленно ползла невесть откуда взявшаяся осенью жирная волосатая гусеница.

От созерцания обезображенного смертью тела гостя отвлек несильный тычок под локоть:

– Вон туда садись, – хриплым полушепотом проговорил Степаныч, указав на свободное место у стены. – Пока посиди просто, потом тебе скажут, что делать.

Чувствуя себя совершенно неуместным, словно ребенок на не понятном, но очень серьезном взрослом мероприятии, Антон уселся, скрестив ноги, на жесткую овчинную шкуру, небрежно брошенную на пол. Его спутники тоже сели кто куда, не произнося больше ни слова, и вскоре в избе воцарилась тишина, которую, пожалуй, в самом прямом смысле можно было назвать гробовой. На ее фоне громким казался даже треск горящих свечей, свист дыхания множества легких и обычные ночные шорохи, присущие любому старому деревенскому дому. Мужчина и сам, поддавшись общей атмосфере, старался не шевелить лишний раз и фалангой мизинца, словно боясь даже таким незначительным движением нарушить мрачную торжественность момента.

Через некоторое время одна из женщин поднялась с места. Антон не столько узнал, сколько угадал в ней Глафиру, манера движения которой стала уже знакомой ему за прошедшие дни. Скрывшись ненадолго в сенях, она вскоре вынесла оттуда большую чугунную кастрюлю, наполненную какой-то жидкостью, и принялась обходить собравшихся по кругу, безмолвно зачерпывая содержимое поварешкой и протягивая им. Выпили почти все, включая Степаныча, однако Антону, как и своему супругу Матвею, старуха неведомого варева не предложила. Для них предназначалась другая кастрюля, поменьше, из которой Глафира сначала отпила сама, потом поднесла мужу, а затем и гостю. Напиток был густым, маслянистым и напоминал солоноватый бульон с отчетливым привкусом земли и еще чего-то, отдававшего плесенью. Поморщившись, охотник с трудом сглотнул вязкую жижу, которая немедленно обожгла глотку и разлилась по телу знакомым алкогольным теплом. Похоже, градусов в ней все-таки было немало, однако вкус был слишком мерзким, и проглотить все не получилось, поэтому часть он незаметно сплюнул прямо на пол.

Покончив с угощением всех присутствующих, женщина направилась к покойнице, отвязала от ее челюсти платок, снова зачерпнула из посудины и влила немного прямо в полуоткрытый рот. Антон невольно передернул плечами при виде такой сцены, но порадовался, что это по крайней мере произошло в самом конце – при мысли о том, что в противном случае пришлось бы пить из поварешки, только что прикасавшейся к посиневшим мертвым губам, его пробила нервная дрожь.

Все по-прежнему происходило в полном молчании. Убрав посуду, Глафира уселась обратно, застыла, глядя в одну точку, и пространство вновь заполнилось тяжелой, физически давящей тишиной. Однако постепенно в нее начал вплетаться какой-то низкий вибрирующий гул, поначалу тихий и едва уловимый, на грани слышимости, но с каждым мгновением становящийся все громче, увереннее и ощутимее. Антон не сразу сообразил, что это поют старухи – без слов, без мелодии, просто заунывно выводя одну и ту же гудящую ноту и почти не разжимая при этом губ, будто медитирующие тибетские монахи. Вскоре к пению прибавился атональный шипящий свист, отдаленно напоминающий звуки флейты – это Глафира поднесла ко рту большую берцовую кость, о происхождении которой совершенно не хотелось задумываться, и дула в нее, перебирая пальцами по просверленным в чудовищном инструменте отверстиям. У Матвея же в руках появился обтянутый коричневой кожей бубен с нанесенными на нем замысловатыми рисунками, и по комнате поплыли ритмичные глухие удары колотушки.

Первобытная музыка гипнотизировала, вводя в колдовской транс, а необычная обстановка и выпитое опьяняющее варево довершали дело – мужчина чувствовал, как на него волнами накатывает