Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов Страница 22

– Настоящими-настоящими! – вскрикивает тролленок, подпрыгивает, бьет в ладоши. Ваня отшатывается. – Дедушка послал меня еще раз напомнить, что троллем жить сейчас проще и слаще! Ведь тролль собой всегда доволен…

– Я тоже собой доволен, – хмурится Ваня. – Просто съебись, будь ты хоть пранкером, хоть моей отъехавшей кукухой. У меня и так голова кругом… ай!

Тролленок щиплет Ваню – когти рвут брючину.

– Настоящий, настоящий! – опять радостно хлопает в ладоши. – А ты, сказал дедушка, не забывай его слова! А я за тобой послежу – и помогу. Вот сейчас тебе помощь троллья нужна? Тролли всегда знают нужные сло-ва-а!

– Ты поможешь мне, если сквозь землю провалишься! – Ваня резко разворачивается, не желая видеть тролленка, и идет дальше.

Что, так просто? Больше нет ощущения слежки. Чудесно.

А что, если тролли и правда смогли бы помочь? Перу от них только прибавилось хлопот и проблем, ну так кто сказал, что он правильно с ними договаривался – отнекивался, когда надо было… соглашаться? Пришить себе хвост и позволить разрезать глаза, покромсать язык – и все безобразное тут же стало бы прекрасным, мораль забылась бы в одночастье, и все, что на уме, тут же было бы сказано. Никаких дилемм, никаких выборов? Вот будь он, Ваня, троллем, в пасмурные дни бессмысленной былой работы проще бы стало карабкаться по отвесным скалам карьерной глыбы? Осталось бы в сердце место любви, какому-нибудь там роману с продолжением и счастливым финалом? А сейчас?

Да ну, какие тролли! Шли бы они в жопу – с чего взяли, что у него проблемы? Все у него прекрасно, никто не обижен! Все прекрасно. Главное, чтобы Олин папа ничего не испортил, – поторопиться бы, не опоздать.

Опять улюлюканье. Нет – звонок. Лариса. Ваня рычит, морщится, натягивает улыбку. Неохотно берет трубку.

– Ларис, привет, – льет медом. – Слушай, не очень удобно говорить, я спешу по делам. Что-то срочное? Давай, перезвоню, целую…

– Ох, Ваня! Срочное – прости, я быстро, я бы, знаешь, не стала дергать, если… – Голос взволнованный, сбивается. Плохо дело. Говорит она всегда стройно, музыкально – что может так вывести из равновесия?

– Ничего-ничего. – Он скрипит зубами. – Я успею, все норм. Так что случилось?

– Ваня, я по поводу галереи… – Лариса, кажется, сморкается.

– Что, опять?! – кричит слишком громко. Тут же добавляет, испугавшись, что она поймет не так: – В смысле, опять что-то разгромили?

– Господи! Нет, Ванечка, слава богу, нет, просто… – Лариса тяжело вздыхает. – Просто, понимаешь, мы тут посчитали, сколько будет стоить все восстановить: починка, компенсации художникам… Ах, бедные ребята и девчата! Столько творить – и потом вот так, плюх, чтобы ничего не осталась. Вандализм – чума!

– Да, ситуация неприятная. – Ваня цокает языком. Останавливается у бетонной скамейки, отряхивает ее, садится. Ветер крепчает. Небо – чернющее. – Тут даже спорить не буду.

– Нет, Ваня, дело не в том. – Снова тяжелый вздох. Поиск нужной комбинации слов. – Я… в общем… как бы тебе сказать… понимаешь, у меня нет таких денег. Придется немного влезть в кредит, да не беда, мне помогут разобраться, но… Какое-то время я не смогу радовать тебя. И поддерживать твою постановку. Боюсь – долгое. Ванечка, прости, я…

Ваня замолкает. Убирает телефон от уха. Тихо смеется – так, чтобы Лариса не услышала. Подставляет ладонь под первые капли дождя.

– Ну что ты! – Заставляет себя улыбнуться. – Все хорошо, ничего страшного! Прорвемся! Главное, чтобы с галереей все было в порядке. Знаю же, как тебе это важно.

– Ох, Ванечка, спасибо, ты мой понимающий, спасибо…

– Прости, правда уже пора бежать. – Ваня не шевелится. – Созвонимся потом. Или напиши. Хорошо?

Лариса прощается. Ваня запрокидывает голову. Сидит так с минуту – дождевые капли мерзко, куриным бульоном недельной давности, холодят лицо.

– Блять! – срывается. – Ну блять!

От этих ли проблем обещали избавить тролли? Что, ограбят ради него с десяток банков или быстро починят галерею, которую сами же разрушили? Напоят волшебным отваром из плесени и грибка стопы? Все ведь было так хорошо! Там – решено, здесь – разрулено, и вот на тебе… если бы эти уродцы не решили поразвлечься! Если бы Лариса так не охала и ахала по своему бесценному искусству! Если бы Олин папочка…

Ваня вскакивает со скамейки. Главное – ничего не испортить сейчас; главное, чтобы папочка не подкинул новых проблем, не заставил клясться в верности Оле, вступать в семью, искать Конька-горбунка – о чем еще обычно просят сказочно богатые короли?

А может, папочка – решение хоть каких-то проблем?

Ведь провал – самое страшное, что только может быть.

Тогда

На Мальвинином дебютном спектакле сначала не было никаких звуков, только звенящее напряжение, и каждый присутствующий – Ваня, пара студентов, старичок и еще два-три человека в тени – оглядывался, думая: вот-вот и зрители соберутся, как иначе, ведь скоро поднимается занавес. И занавес поднялся – жидкие аплодисменты, – на сцену вышли юные актеры: для многих это был простой дебют, для Мальвины – нечто большее; она, в черном парике, играла Маргариту в вольном изложении «Фауста», где каждый герой – пациент психушки. Играла так живо и дивно, пусть сказала всего пару фраз, пробыла на сцене пять минут от силы, что Ване казалось – может, она правда вернет душу старого алхимика к свету, а заодно прихватит и его, Ванину? Он смотрел и хотел верить во все: в Бога, в дьявола, в колдовство. Не заметил, как спектакль закончился.

Зал снова скрутило от рвотного спазма вялых аплодисментов, словно истощенных кишечной болезнью; зрители разбежались еще во время поклонов: скорее на воздух, подальше от этого странного представления, воняет неправильностью! Один Ваня взял простенький букет – лежал на коленях, – подошел к сцене и вручил Мальвине. Когда занавес закрылся – зал маленький, театр частный, экспериментальный, здесь валяются в муке и играют полуголыми, если того требует задумка, – Ваня хотел написать Мальвине и уйти. Уже достал телефон, когда она окликнула его из-за кулис, снова выбежала на сцену, потянула за руку, повела за собой – накрыт стол, актеры празднуют. Ваня нехотя познакомился с парой из них; посмеялся вместе с Мальвиной, прекрасно понимая – это все игра, понарошку, так, видимость.

Как только все разошлись, как только они остались в гримерке вдвоем, освещение тут же поблекло – чужие улыбки освещали клоунскую меланхолию театра. Ваня помог выкинуть пустые бутылки и пакеты из-под сока и сперва не заметил, как Мальвина заплакала, бессильно упав на стул. Ваня сел рядом, думал спросить: «Что случилось?», но Мальвина опередила его, прошептала