Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева Страница 121

Или его, Мстишу, вырезать из Волчка?

Кася всхлипнула — не от жалости к себе, а от обиды. Взялась она дело делать — и сплоховала, когда до него дошло. Вон, как рука дрожит! Кася вздохнула, погасила свечу и вернулась на полати, где спрятала нож. Когда пришел Тонда, они втроем с Демьяном отнесли Мстишу в баню и оставили черта его сторожить.

Глава пятая: Лихо

I

Тонда отвел Касю в лес. Не из праздности — следы Волчка искать.

Если найдутся, конечно, вьюга-то ночная все замела.

Сам Мстиша спал в бане. Тонда проверил его, вернулся хмурый, попросил Демьяна следить, а в случае чего — не держать и не связываться.

— Захочет уйти — пусть уйдет подальше, — сказал колдун.

— А если к людям? — спросил Демьян.

— Один не сунется, — ответил Тонда. — Он же князь все еще. К себе в усадьбу убежит, в волчьем логове отлеживаться и силы копить.

Утро было хмурым, холодным, но вскоре распогодилось. Расползлись облака, открылось синее небо, засиял на солнце снег — мягкий, пушистый, будто не царапал вчера колючими иглами в лицо.

Шли они с колдуном в снегоступах, по каким-то одному Тонде понятным тропкам, может, заговоренным даже, а то провалились бы по колено в снег. Кася один раз упала с непривычки — и утонула в рассыпчатом, холодном сугробе.

Зимний лес искрился и сиял. Пахло в нем хвоей, смолой и снегом. Блеклые лишайники, наросшие на еловых стволах, покрылись ледяной корочкой. Солнце проникало сквозь ветви, слепило глаза, рассыпалось бликами, сияло в каплях воды, повисших на ветках. Лес дышал, жил, срывались с веток птицы, качались кусты, в которые ушмыгнул кто-то маленький, вились по снегу тропки следов.

Тонда читал их и качал головой: тех следов, что были ему нужны, под снегом не видать. А Кася вертела головой по сторонам, неуклюже шла за колдуном, закутанная в платки, один поверх другого, как маленький ребенок, которого родители боятся на холод пускать.

Она видела снегирей, стайку свиристелей и сороку, слышала карканье ворона где-то вдалеке. Заметила заячьи уши, когда Тонда указал на них. Нашла перо сойки. Этот светлый, живой лес казался добрым, но стоило Касе чуть-чуть отстать от колдуна, потому что задумалась о чем-то своем — о том, что надо бы рассказать Тонде и про нож, и про остальное — как из синеватых теней густого ельника на нее снова посмотрели — не зло, но и не добро, по-другому, не как человек.

Кася всмотрелась в колючее переплетение веток, сучьев и замшелых стволов, и показалось ей, что стоит там кто-то — такой же, как ель, колючий и тонкий, угловатый весь, прячется.

Жутко стало — до тошноты, будто мир накренился и стал на бок заваливаться, ломаться и рассыпаться, и Кася бросилась догонять Тонду.

Тот стоял у поляны, а на поляне, занесенный снегом, покрытый льдом, с сосульками крошечными на рогах лежал остов лося. Тот самый, который Кася уже видела. Только кровью уже не пахло, одни кости остались, едва видные из-под снега.

Тонда сбросил мешок с плеча. Колдун был хмур, глаза его, ясные, как весенняя оттепель, потемнели, брови сошлись на переносице.

— Нехорошо, — проворчал Тонда, но достал из мешка хлеб, соль и кусок свежего масла.

Кася посмотрела на кости, представила себе кровавые пятна, рассыпанные по снегу, как давленая клюква.

— Я была здесь, — выдохнула она. — Той ночью… как пришла.

— Хорошо, что живая дошла, — бросил Тонда через плечо.

Он, казалось, от останков мертвого зверя подальше держался, сторонкой обходил. Положил сыр на пень, разломил надвое хлеб, посыпал по разлому солью, густо, щедро. Положил хлеб к сыру — и отошел, попятился с поклоном.

Сказал что-то неразборчиво, а, может, на другом языке, и, развернувшись, потянул Касю за собой, прочь с поляны.

— Пойдем, — шепнул он ей. — Не оборачивайся.

Небо потемнело, налетел ветер, закачались верхушки деревьев. Густо-густо посыпался с них снег, попал за шиворот. Кася вздрогнула, смахнула снег со щек.

— Что там?

— Лесного хозяина попросил след показать. Не смотри, — еще раз повторил он, заметив, что Кася вытянула шею, чуть не обернулась. — Захочет — сам покажется.

Кася вспомнила того, кто между елей бродил, и вздрогнула.

Они с Тондой сели на поваленное бревно, замерли, пока лес вокруг шумел, ворчал, двигался.

И за этим лесным шумом, за скрипом деревьев, шелестом веток, пряталась страшная, густая тишина, будто бы все в лесу замерло, попряталось, затаилось, чувствуя другую, страшную и большую, силу.

— Тонда… — позвала Кася, потому что хотелось, чтобы в этой тишине хотя бы голос человеческий прозвучал.

— Что, Катаржина? — отозвался колдун.

— Я… — она вздохнула и выпалила: — Я должна Мстишу расколдовать, чтобы Смерть мне помогла!

— Я знаю, — сказал он.

— Откуда? — Кася удивленно глаза распахнула, они аж заслезились.

— Ты как про обмен с Осокой рассказала, я понял. Не дурак же. Догадался, зачем тебе нож, который что угодно от чего угодно отсечь может, — он помолчал немного, поковырял пяткой снег. — Только не выйдет у тебя ничего.

— Почему это?

Тонда вздохнул, взял с земли обломанную веточку, поводил ею по снегу, потом провел ладонью, стер все, как мусор со стола смахнул.

Нарисовал он палочкой человечка, а потом, поверх него, Волчка.

— Ты знаешь про двоедушников, Катаржина?

— От бабушки слышала всякое, — ответила Кася и поежилась, покрепче себя руками обняла.

— Днем он человек, а ночью — зверем становится, по лесам-полям бегает и звериные дела творит. Разные. Если хищника душа сестрой человеку стала — то может и задрать кого ненароком. Но разделить их можно — без вреда для человека. Твой нож для такого сгодился бы.

— Значит, Мстиша двоедушник?

— И да, и не совсем, — коротко сказал Тонда и снова задумался. — У него Волчок — не зверь бездумный. Он как твой Демьян, только… не черт, который служит, на побегушках у тебя, за плату тебе что угодно сделает. А он, ну… Не скажешь, кто из них кому хозяин. Мстише от Волчка силы достались, колдовство опять же, а Волчку от него…

Он замолчал, постукивая палочкой по снегу.

Касе показалось, что между рыжеватых сосновых стволов мелькнула стройная девичья тень, белые косы, платье, похожее на саван. Мелькнуло — и исчезло.

— А Волчку от него — что-то свое надо, волчковое. Может, душу его жрет, может — через него от людей берет что-то еще. Это злая сила, помыслы ее людям неведомы. Но пока Волчок