Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов Страница 11

Что кажется? Что ее полюбят? Что у нее получится? Что она сделает карьеру?

– Что? – вслух Ваня обходится коротким и четким вопросом. Не дожидаясь ответа, целует Олю в губы, чтобы вложить в них нужные слова.

– Не знаю толком. – Она опять прикрывает глаза. – Мне просто очень хочется попробовать. Знаешь, как в детстве, когда разрываешься: и на коньках учиться кататься, и записаться в кружок изо, и на танцы, и на гитаре попробовать поиграть. И я…

Снова звонок. Мелодия и вибрация – настойчивее. Ваня не сводит с Оли взгляд, слишком скоротечно действие волшебного, ядовитого, лукавого поцелуя.

– И папа всегда говорил: у меня бы получилось. Все получилось, за что ни возьмусь! А ему я не могу не верить… Как было бы здорово… – Оля лениво потягивается, не спеша встает, расшторивает окна – вечереет, стрелки циферблатов ускоряются, скоро ночь, а ночь – время Ларисы. Зачем только Ване напомнили о времени суток?

– Ты никогда не говорила о своем отце. – Он садится на край кровати, смотрит на ее обнаженную спину, переводит взгляд на зеленое белье, валяющееся прямо у ее ног. Как много таких оттенков в гардеробе: изумрудные пиджаки, салатовые колготки, туфли из бутыльного стекла, кроссовки из скошенной июньской травы и футболки из загустевшей зеленки.

Ваня и не спросил бы сам – к чему знать о родственниках, о детских мечтах, об оставленных друзьях и умерших питомцах, когда вы просто спите друг с другом? Не спросил бы и потому, что слишком часто слышал от матери о своем отце и всякий раз думал, что о других можно сказать то же самое: мать, особенно после праздников вроде дней рождений и Нового года, когда расходились гости, садилась с рюмкой коньяка и раскатывала отца с такой силой, словно он сидел рядом, словно был не сбежавшем мужем, а политическим противником и вся страна замирала у экранов, желая узнать – кто прав, кто виноват, что делать, как быть? Мать чеканила фразы, скрипела зубами, ударяла кулаком по столу, повторяла – дурноголовый, мямля, игрок, пьяница, безответственный, дьявол, слабак, – а заканчивала, плача, закрыв лицо ладонями, не давая Ване видеть ржавых слез и черной туши, текущих по металлической коже; мычала: «Одиссей, Одиссей, ты куда, Одиссей, от жены, от детей…» Засыпала прямо за столом, а Ваня не осмеливался будить – только повторял ее слова про себя, как стихотворение наизусть накануне сдачи, и, не в силах уснуть, с головой залезал под одеяло, думал: зачем, куда папа сбежал, почему так поступил и сможет ли он полюбить призрака, путешествующего по островам к какой-то чужой Итаке?

Не смог. Но материнскую мантру – старую радиопередачу – запомнил против своей воли.

Сейчас же он слушает Олю и с каждым словом сильнее досадует, что не спросил раньше, подумал, что не получит от нее ничего, кроме секса. Она, сев рядом, закинув ноги ему на колени, говорит о Большом Человеке в мире государственных корпораций: нефть, газ – материи Ване недоступные, таинственные, он и шахтеров-то всегда представлял чумазыми троллями, а их начальство – исполинами в пиджаках. У Большого Человека грубые руки, но нежный взгляд, а заботился он всегда только о двух вещах: о репутации и о единственной дочери, что росла под его присмотром, с меняющимися раз в полгода нянечками, оступившимися, сварившими кашу с комочками или отказавшимися играть в кукольные чаепития. Дочь засыпала под его сказки из большой расписной книги, где героиней всегда становилась девочка Оля: шла-шла себе по дорожке дивного леса, а потом, найдя волшебных друзей и могущественного учителя-колдуна, становилась принцессой, получала королевства. «И все их земельные богатства в придачу», – заканчивал папа сиплым, прокуренным голосом. Куклы вскоре сменились на модные платья и купленные в школе отличные оценки, пусть училась Оля и без того хорошо, только на физкультуре никак не могла залезть на канат, а пузатый физрук боялся сказать лишнее слово, зная, кто щелкнет его по носу, отправит на другой конец света или, того хуже, с хрустом откусит голову и не прикрутит, как кукольный кот-бегемот, обратно. Дальше были электровелосипед, оплаченное обучение на факультете модного вуза и ежемесячные отчисления на карту, но какую бы причудливую форму ни принимала отцовская забота – от походов в ресторан под девизом «У моей принцессы должен быть праздник каждый день» до подарков Олиным ухажерам, которых отец считал достойными своего внимания и ее любви, – ей всегда сопутствовали слова, что, казалось бы, произнесет скорее фея-крестная, а не грубого вида отец с глазами, пожелтевшими от табака и проблем с печенью: «Ты достойна всего самого лучшего, и все у тебя получится».

Оля замолкает. Молчит и Ваня.

– А отец, – начинает Ваня как бы невзначай, – обо мне знает?

– Нет конечно! – Оля смеется вполголоса. – Ты боишься?

– О нет, что ты, зачем бояться таких людей! Мы живем уже не в девяностые.

Их не нужно бояться, добавляет Ваня про себя, такими связями надо пользоваться, если не хочешь вернуться на дно, к ржавым турникам. Впрочем, ему-то что? У него и так все схвачено: есть Мальвина – лучшая актриса и верная подруга, есть Лариса – наивная состоятельная дура. Обойдется и без богатств Олиного отца. С другой стороны… всегда должен быть запасной план, и, кажется, он брезжит на горизонте, просится в руки сам. Вдруг воздушный шарик Ларисиной любви лопнет в самый неподходящий момент – что тогда? Да и не обижать же Олю и ее папу… Всего лишь репетиции! Подурачится пару раз. Чем бы дитя ни тешилось. Да и Мальвина против вряд ли будет.

– Ну а по поводу роли… – Он потягивается, делая вид, будто мысль пришла в голову случайно. – Почему нет? Ты всегда была… артистичной. Когда не скромничала. – Как хорошо, что он научился сладко врать и знает, что лесть, как яд, только крепче после страсти, пока тела еще не остыли; ею можно сокрушить целые королевства, не так ли, герои-любовники столетий? – Так что на правах босса добавлю пару блоков в репетициях, чтобы ты немного поиграла.

– Спасибо-спасибо-спасибо! – Она кидается на Ваню с поцелуями. Но возбуждают его сейчас скорее перспективы, пусть даже смутные: они – золотая руда в сером камне столицы; да, о самом сладком всегда шепчут драгоценные металлы и сверкающие бриллианты. – Я так рада-а-а! И папочка будет так ра-а-а-д! Люблю тебя!

Последнего Ваня предпочитает не слышать.

Она говорит совершенно искренне, не догадываясь о