Шторм - Вячеслав Кельвин Страница 77

Минута прошла. Две. Петрович выпрямился, лицо его под стеклом шлема было мрачным.

— Ты прав, — сказал он глухо. — Следы почти замело пеплом. Но те, что под навесом и прикрыты углом, видны. — Он обернулся к Матвею. — Надо глянуть ближе.

Матвей кивнул, хотя внутри всё сжалось.

— Открываю, — сказал он и шагнул к тяжёлой двери.

Петрович и Семён встали по бокам, вскинув обрезы, нацелив стволы на проём. Матвей навалился плечом, дверь со скрежетом поехала в сторону.

Снаружи было серо, пепельно, ветрено. Порывы бросали в лицо мелкую пыль, заставляли щуриться даже сквозь стекло шлема. Матвей шагнул наружу, пригнувшись, и сразу же ушёл в сторону, освобождая сектор обстрела. Петрович вышел следом.

Семён остался на пороге, перекрывая вход.

Метра через три Петрович остановился, присел на корточки.

— Вот, — ткнул он пальцем.

Матвей подошёл, нагнулся, чувствуя, как маска давит на скулы, а сердце уже колотится где-то в горле.

Под навесом, где пепел был чуть суше и ветер не так выдувал, действительно отпечатались следы. Несколько оттисков, ведущих от угла здания к стене и обратно. Чёткие, свежие — края ещё не успели осыпаться, ветер не успел загладить мелкую рябь.

Свежие. Очень свежие.

Матвей присмотрелся. Отпечатки подошв — не самодельные, не те грубые слепки, что оставляют их сапоги. Рисунок протектора был ровным, фабричным — симметричный узор, технологичный, незнакомый и оттого пугающий. Такие подошвы делают на заводах, для военных или для тех, у кого есть доступ к складам.

Военные? Или просто удачливые мародёры, нашедшие хорошую обувь?

— Смотри, — Петрович показал на один след, чуть глубже остальных. — Тот, кто здесь стоял, долго не двигался. Видишь, протоптал ямку. Наблюдал.

Матвей представил, как неизвестный стоит у стены, вглядывается в их дверь. Секунды, минуты, может, час. Смотрит, слушает, ждёт. Прикидывает, есть ли кто внутри, стоит ли пытаться войти, или лучше уйти и вернуться с подмогой.

— Сколько их? — спросил он, хотя ответ уже знал по количеству следов.

— Один, — ответил Петрович, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Один человек. Пришёл, постоял, ушёл.

Матвей выпрямился, оглядел окрестности. Пустые глазницы окон, груды битого кирпича, серая пелена пепла. Ни души. Только ветер гоняет мелкую пыль, заметая следы, стирая улики.

Он перевёл взгляд на стену подвала — туда, где у входа стоял ящик с инструментами, давно пустой, покрытый ржавчиной и пеплом. И замер.

На стене, возле ящика, виднелся второй знак.

Оттиск перчатки.

Не их грубой трёхпалой рукавицы из кожи и резины, а пятипалой, с аккуратным рельефом. След был на уровне плеча взрослого человека — тот, кто здесь стоял, опирался о стену, возможно, разглядывая дверь, возможно, просто отдыхая.

— Он опирался на стену, — сказал Матвей в рацию, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Петрович резко обернулся, подошёл, уставился на отпечаток. Даже сквозь стекло шлема было видно, как побелели его губы.

Матвей медленно провёл пальцем по краю отпечатка, не касаясь, будто тот мог обжечь. Пыль вокруг следа не была смазана — движение было осторожным, профессиональным. Человек не прислонялся в спешке, не искал опору в темноте. Он стоял здесь, спокойно, уверенно, и изучал их убежище.

Это была не поспешная пробежка. Это была инспекция.

— Что думаешь? — спросил Матвей, чувствуя, как металлический привкус во рту усиливается.

Петрович покачал головой. Медленно, тяжело.

— Не знаю, — ответил он. Голос звучал глухо, устало. — Может, «штыки» разведку ведут. Может, такие же, как мы, ищут место, где пересидеть. Может, тот тип в белом скафандре решил проверить, куда мы ушли.

Он помолчал. Ветер завыл в разбитых окнах, поднял фонтанчик пепла у их ног.

— Но то, что он нашёл нас — это плохо, — закончил Петрович. — Очень плохо.

Они ещё раз осмотрели место, запоминая каждую деталь. Следы на земле, отпечаток на стене, направление, в котором ушёл незваный гость — направо, туда, где на втором этаже торчала вентиляционная шахта.

Потом, стараясь не оставлять новых следов, вернулись к двери.

В «серой» их ждал Семён. Он сидел на своей скамье, сжимая обрез, и даже сквозь стекло противогаза было видно, как он напряжён.

— Ну? — спросил он хрипло.

Петрович стянул шлем, провёл рукой по мокрому лицу.

— Один человек. Был здесь. Стоял, смотрел, трогал стену. Потом ушёл в сторону вентиляции.

Семён крякнул, поднялся, припадая на культю, и направился к выходу в «жёлтую».

— Покажите.

Они вышли наружу уже втроём. Семён, облачённый в лёгкий костюм, присел у следов, долго рассматривал их, потом поднялся к стене, где темнел отпечаток перчатки.

Он не просто смотрел. Он изучал. Как охотник изучает след зверя, пытаясь понять его повадки, силу, намерения. Молча сравнил отпечаток с собственной рукой в грубой рукавице. Покачал головой.

— Не «дикие», — выдохнул он наконец. Голос его звучал хрипло, с той особенной ненавистью, которая появлялась только когда речь заходила о внешней угрозе. — У тех обувь — тряпки да кожаные обмотки максимум. И перчаток у них нет. И не «деловые» — те воняют химией и перегаром за версту, и поодиночке они не ходят, им компания нужна.

Он помолчал, вглядываясь в след, будто пытался разглядеть в нём самого человека.

— Чужак, — сказал Семён, и в этом слове прозвучала вся накопленная годами ненависть ко всему, что приходило извне. — Одинокий чужак. Самый опасный вид. Потому что непонятно, что у него в голове.

Он выпрямился, опираясь на самодельный костыль, и посмотрел на Петровича.

— Он знает, где мы. Он видел дверь. Если он вернётся — вернётся не один.

Ветер донёс очередную порцию пепла, заметая следы, стирая доказательства. Но они уже всё увидели.

— Возвращаемся, — скомандовал Петрович. — Будем думать.

Они зашли внутрь, закрыли дверь, задвинули засовы. Молча вернулись в «жёлтую», сбросили шлемы. Воздух здесь, привычно спёртый и тёплый, после уличной серости казался почти родным. Но никто не чувствовал облегчения.

Никто не говорил, но в воздухе висел один вопрос: «Что теперь?»

Петрович, не глядя ни на кого, вытер ладонью пыль со стола — старый, закапанный химией верстак — и положил на него шлем. Этот простой жест стал сигналом к совещанию. Стратегия выживания требовала немедленного пересмотра.

Матвей стоял, прислонившись к стене, и пытался унять дрожь в пальцах. Не от холода — от нервов. Металлический привкус во рту стал сильнее.

— А если