Шторм - Вячеслав Кельвин Страница 69

Здесь был его мир. Его крепость. Его место.

Валера остановился у двери в свою мастерскую — маленькую каморку, заваленную железками, проводами, разобранными механизмами и прочим хламом, который для него был дороже золота. Прислушался. Оттуда доносился привычный запах канифоли и горелой обмотки.

Он улыбнулся.

Вспомнил, как недавно висел на верёвке между небом и землёй, как ветер пытался сбросить его с крыши, как сердце уходило в пятки. А Матвей, младше него в два раза, успокаивал его. Как он держался за его ремень, как ребёнок. Вспомнил и понял: там, снаружи, не его стихия. Там, наверху, он был чужой, неуклюжий, беспомощный. Обуза.

А здесь...

Здесь он был нужен. Здесь он знал, где что лежит, как что чинить, из чего сделать пайку, если нет припоя, чем заменить сгоревший конденсатор, как чинить рации. Здесь его руки делали то, что умели лучше всего, — создавали порядок из хаоса, возвращали к жизни мёртвые механизмы и создавали новые.

«Быть на своём месте — это очень хорошо, — подумал Валера. — А если при этом ещё и пользу другим приносить — это самое лучшее.»

Он толкнул дверь мастерской, вошёл, вдохнул родной запах. На столе его ждали разобранный блок питания и новая схема, которую он придумал вчера. Работа ждала.

В гостиной Вера Павловна звякнула посудой, Ирка что-то мычала, пытаясь напевать, Петрович с Матвеем о чём-то переговаривались. Жизнь текла своим чередом.

Валера оглядел свои приборы. Кивнул им головой. Улыбнулся. Потому что это было его место. И лучше места на свете для него не существовало.

Глава 21

Девяносто шесть часов по старым наручным часам, стрелки которых светились в темноте ядовитым зелёным фосфором. Матвей ловил себя на том, что считает не дни, а эти самые часы — механически, по привычке, въевшейся в кровь. Тик-так, тик-так. Время шло, даже когда ничего не происходило.

Крик Жоры в ушах наконец-то стих. Матвей знал почему. Там, у ямы, он сказал всё, что хотел сказать. И услышал — что именно, не важно. Важно, что услышал. Пепел и земля из его горсти разлетелись по ветру, и вместе с ними ушло что-то, что давило на грудь все эти недели. Не исчезло совсем. Просто стало легче нести.

Он не знал, хорошо это или плохо. Просто констатировал факт.

Вместо крика пришла тишина.

Не та, спокойная и уютная, которая бывает в подвале, когда все спят и только печка потрескивает. Другая. Внутренняя. Настороженная, звериная, какая бывает у тех, кто слишком долго живёт на грани. Тишина ожидания. И причиной тому было то, что таилось за дверью «серой».

Там, за дверью, окованной свинцом и резиной, мир сдвинулся с мёртвой точки.

Поднялся ветер.

Порывистый, злой, он налетал волнами, и даже сквозь бетонные перекрытия было слышно его завывание. Ещё не Шторм — нет, до настоящего Шторма было далеко. Но уже и не просто ветерок, от которого можно отмахнуться. Его порывы могли свалить с ног, сбить с крыши, швырнуть в стену. Он выл в вентиляционных шахтах, свистел в щелях, проникал в сны тяжёлым, тревожным гулом.

Этот звук был больше, чем просто погода. Это был приговор.

Он означал, что с севера, из тех мест, куда даже «штыки» не совались, штормовые фронты понесли на окраины свой главный груз — радиоактивный пепел. Тот самый, что оседал на лёгкие и превращал людей в рыжий мох изнутри, или покрывал синим бархатом снаружи. Тот, от которого не спасали фильтры, если вовремя не укрыться.

Теперь к извечной задаче «найти и выжить» прибавилась вторая, не менее важная: пережить.

Пережить сам сезон. Укрыться, запечататься, продержаться, пока смертоносный ветер не унесёт эту пыль куда-нибудь ещё. Подальше от их норы. Подальше от Семьи.

Над их головами, на верхнем уровне, среди железобетонных колонн и торчащей арматуры, там, где яростные порывы ветра угасали, встречая сопротивление камня, стоял ровный, натужный гул.

Ветряк работал.

Шторм выл снаружи, но здесь, в глубине, его ярость превращалась в благо: дрожащий свет лампочек, заряд для аккумуляторов, тепло в холодные дни, обогрев огорода ночью. Пока пепел не смешался в облаках с влагой и не обратился в кислотные дожди, они использовали энергию Шторма в своих целях.

Валера ходил счастливый. Каждый раз, когда свет моргал, а потом выравнивался, он довольно потирал руки и бормотал что-то про «вовремя обслуженные подшипники», «новые щётки» и «чистые контакты». Вчера за ужином он даже пошутил:

— Пусть воет. Нам от этого только польза. Главное — чтобы крышу не снесло.

Петрович на эту шутку только головой покачал, но Валеру не одёрнул. Сам понимал: в этом вое, в этом бесконечном давлении ветра на стены, было и что-то хорошее. Впервые за долгое время они сидели в тепле и при свете, зная, что энергия не кончится, пока дует.

Матвей слушал этот гул и думал о том, как странно устроен мир. То, что снаружи убивает, здесь, внизу, даёт жизнь. Ветер, пепел, радиация — всё это смешалось в один большой организм, который дышал и жил по своим законам.

А они — всего лишь паразиты в его теле. Крысы в норе.

Он отогнал мысль. Слишком философски для начала дня.

В гостиной уже собирались к завтраку. Вера Павловна возилась у печки, Ирка помогала ей раскладывать ложки. Петрович сидел над картой, что-то прикидывал.

Матвей сел на своё место и вдруг понял, что прислушивается не к ветру, а к тишине внутри себя. Голос Жоры молчал. Но на его месте поселилось что-то другое. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия.

— Чего застыл? — Петрович ткнул его в плечо. — Давай ешь. День длинный будет.

Матвей кивнул и взял ложку. Ветер выл за стенами, но здесь, внизу, было тепло. Выходить в такую погоду наружу было чистым самоубийством. Ветер рвал пепел в клочья, швырял его в стены, и даже сквозь бетон было слышно, как он воет, требуя жертв.

Матвей, чтобы не сойти с ума от скуки и гнетущего ощущения запёртости, решил занять себя делом. Безделье в подвале было опаснее любой вылазки — оно заставляло мысли возвращаться к незнакомцу в белом скафандре, к тому, что могло случиться, если ветер не утихнет вовремя. К Жоре — уже реже,