Шторм - Вячеслав Кельвин Страница 55

Перевёрнутые стеллажи. Битое стекло под ногами. Груды коробок, рассыпавшихся и истлевших. Провода, свисающие с потолка, как мёртвые лианы.

Пыль. Пепел. Тишина.

Матвей сделал шаг вглубь и замер, прислушиваясь. Где-то в глубине здания что-то капало. Ровно, мерно, как метроном. Больше ни звука.

— Работаем, — тихо сказал Петрович. — Быстро и тихо. Я ищу щётки, всякое по электрике, ты — светодиоды. Если что — сразу ко мне.

Матвей кивнул и двинулся в левую сторону зала, туда, где когда-то, судя по остаткам рекламы, лежали лампы и светильники.

Фонарь прыгал по стенам, выхватывая руины цивилизации. А он всё слушал. Слушал тишину, которая могла взорваться в любую секунду.

Они двинулись вглубь магазина, перешагивая через обломки и груды рассыпавшегося товара. Фонари на шлемах выхватывали из темноты груды мусора: пустые стеллажи, битое стекло, истлевшие коробки с когда-то яркими этикетками.

Матвей шёл первым, держа оружие наготове. Петрович прикрывал сзади, то и дело оглядываясь на вход. Где-то в глубине здания всё так же мерно что-то капало. Кап. Кап. Кап. Этот звук здесь, в мёртвой тишине, казался почти живым — и от этого ещё более жутким.

Они миновали ряд с кабелями — бухты проводов валялись на полу, перепутанные, покрытые слоем пыли. За ним начинался отдел светильников. Матвей уже представил, как они найдут целые лампы, диоды, и дело сделано.

Но судьба любила подкидывать сюрпризы.

Он вышел к прилавку — массивному, когда-то стеклянному, теперь перевёрнутому набок. И замер.

— Петрович, — выдохнул он в рацию. Голос сел, стал хриплым. — Тут это

Из-за прилавка, из трещин в бетонном полу, сочилась она.

«Веселуха».

Рыжий мох тянулся длинной, извилистой полосой, уходящей вглубь зала. Он стелился по полу, карабкался на стены, лез на потолок, покрывая их причудливыми разводами, похожими на сеть капилляров. Местами он рос клочьями — пушистыми, почти красивыми, если не знать, что это такое. Но в полутьме, при свете фонарей, он казался чем-то чудовищно чужим. Ядовито-рыжий, с тёмными прожилками, он слабо мерцал — то ли отсвечивал от ламп, то ли действительно светился сам, как гнилушка.

Матвей вспомнил, как Вера Павловна рассказывала про свечение, которое видела из подвала. Вот оно. Вблизи это выглядело ещё страшнее.

— Плохой знак, — прошептал Петрович, останавливаясь рядом.

Он смотрел на эту полосу мха, и даже сквозь стекло шлема было видно, как побелели его губы. Рука с обрезом дрогнула и снова замерла.

Матвей сглотнул. В горле пересохло.

— Она тут везде, — сказал он, обводя фонарём стену. — Перекрывает проход вглубь.

Петрович молчал, оценивая. Потом тихо выругался — протяжно, многоэтажно, но без злости, скорее с обречённостью.

— Если эта дрянь тут разрослась, значит, фон должен быть приличный, — сказал он, косясь на дозиметр.

Матвей взглянул на запястье. Прибор щёлкал чаще, чем снаружи. Стрелка дрожала, перевалив середину жёлтого уровня, уверенно двигаясь к границе жёлтого и красного.

— Подбирается к красному, — доложил он.

— Значит, долго нам тут нельзя, — Петрович уже взял себя в руки. Голос стал жёстким, деловым. — Смотри, вон там, справа, проход есть. Чистый. — Он указал рукой. — Если по стеночке, можно обойти эту гадость.

Матвей присмотрелся. Действительно, справа, вдоль стены, оставалась узкая полоса чистого пола. «Веселуха» подходила к ней вплотную, но не переступала. Почему — бог весть. Может, воздух другой. Может, с бетоном что то не то.

— Идём, — скомандовал Петрович. — Только осторожно. Не наступи. И не дыши глубже, чем надо. — Он усмехнулся собственной шутке. — Хотя с фильтрами-то — но тут же осёкся, вспомнив, как недавно Матвей надышался концентрированной дряни из склада.

Они двинулись вдоль стены, стараясь держаться как можно дальше от рыжих зарослей. Матвей чувствовал, как по спине ползёт холодок. Рассказ Семёна всплыл в памяти со всей отчётливостью: Сашка-электрик, зашедший в подвал, проросший изнутри «веселухой», улыбающийся мёртвой улыбкой, и при этом живой. И рассказ Петровича про него, когда он обнимал скелет в яме.

Мох был совсем рядом. Метр, не больше.

Матвей видел каждую деталь: тонкие, похожие на нити отростки, влажные, блестящие, будто покрытые слизью. Они тянулись из трещин в полу, карабкались по стене, и в дрожащем свете фонаря казалось, что они слегка шевелятся. Медленно, ритмично, будто дышат.

Он смотрел на них и не мог оторваться. Завораживающее, липкое очарование смерти.

«Не смотри на это», — раздалось в голове так отчётливо, что Матвей вздрогнул.

Голос Жоры. Хриплый, насмешливый, чуть с ленцой — такой, каким он был при жизни.

«Смотри под ноги, балбес.»

Матвей перевёл взгляд на пол. И вздрогнул. Ещё немного, и он бы наступил на мох. Он сдвинул ногу. Чистый бетон. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Краем глаза он видел рыжее марево, но заставлял себя смотреть только вниз, только на серую, безопасную поверхность.

«Так-то лучше, — одобрил голос. — Всегда смотри, куда ставишь ногу. Всегда! Эта рыжая дрянь только для тех, кому жить надоело.»

Матвей сглотнул. Голос звучал так реально, так близко, что хотелось обернуться, проверить — а вдруг? Вдруг Жора стоит там, в темноте, за спиной, и ухмыляется своей обычной ухмылкой?

— Молодой! — голос Петровича ворвался в уши резко, грубо, разрывая наваждение. — Ты чего застыл? Нет времени думать! Воздух тает!

Матвей зажмурился. Сильно, до разноцветных кругов перед глазами. Потряс головой, будто пытаясь вытряхнуть из неё лишнее. Вдохнул поглубже — насколько позволял фильтр. Выдохнул.

— Принято, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

И пошёл. Глядя только под ноги. Так, как велел Жора.

Они миновали опасный участок и вышли в относительно чистый зал. Здесь «веселуха» тоже была — пятнами, клочьями, но не такими густыми. Видимо, фон здесь был слабее.

«Пригнись!» — заорал Жора где-то в глубине живота. Матвей инстинктивно согнулся.

С потолка, прямо над ним, словно лиана, свисал провод, облепленный мхом.

«Дурень! — шёпотом прохрипел голос Жоры. — Один глаз под ноги смотрит, второй на всё вокруг. А ты оба под ноги вылупил.»

— Извини, — вырвалось у Матвея.

Петрович остановился, опёрся рукой о стеллаж, тяжело дыша.

— Ты о чём, молодой? — спросил он.

Матвей прикусил губу, зажмурился.

— Я это я сам с собой. Извинялся, что не вижу в темноте, как кошки, — солгал первое, что пришло в голову.

Петрович ухмыльнулся, двинулся, обходя