Шторм - Вячеслав Кельвин Страница 38

шипения пара, но видела, как дрожит воздух над тазом, и чувствовала исходящий жар кожей. Она училась. Училась быть глазами и руками там, где не работали уши. Каждое движение Веры Павловны девочка впитывала в себя, как сухая земля впитывает воду. Она знала — это важно. Это помогает другим. Это делает её нужной.

Отдельным фронтом у неё была коллекция лекарств. Аптечка Веры Павловны была священной реликвией.

Несколько флаконов, плотно закупоренных, с выцветшими, почти стёршимися этикетками. Йод, зелёнка, перекись водорода — капли, которые она отмеряла с ювелирной точностью, зная, что новых не будет никогда. Горсть таблеток антибиотика, спрятанных глубже всего, в отдельной коробочке, обёрнутой в полиэтилен. Все — давно просроченные, на годы, а то и на десятилетия. Но другого не было. И не предвиделось.

Она знала цену каждой грануле, каждой капле. Знала, что её фронт — это не атака, а оборона. Оборона от гангрены, которая могла сожрать ногу за неделю. От заражения крови, которое убивало за три дня, если вовремя не заметить красноту вокруг раны. От лихорадки, валившей самых сильных мужиков. И от цинги. Особенно от цинги.

Потому что еда в её ведении была не просто топливом. Она была оружием.

Вера Павловна умела растягивать банку тушёнки на неделю, вываривая мясо до тех пор, пока волокна не переставали чувствоваться на языке, а бульон не становился прозрачным, как слеза. Из жёсткой, как камень, перловки она делала подобие каши, добавляя щепотку драгоценной соли и приправы — сушёные корешки, найденные когда-то в заброшенной кухне, листья, о которых только она знала, что они не ядовиты. Она старалась вкусом приправ создать иллюзию разнообразия. Чтобы люди, жующие свою скудную порцию, хоть на минуту забыли, что едят они одно и то же уже который месяц.

Но её мозг, заточенный в тихое, методичное тело, требовал большего.

Раньше, в прошлой жизни, она работала лаборанткой в школе. Мыла пробирки, раскладывала по полочкам реактивы, записывала в журнал результаты опытов. Ей нравилась система. Нравилось, когда всё разложено, подписано, учтено. Здесь, в подвале, её навыки оказались нужны как никогда. Но возможностей для их применения было мало. Слишком мало.

Она слушала мужские разговоры и думала о том, что где-то там, в руинах, наверняка остались лекарства. Аптеки, больницы, склады. Но мужчины не приносят лекарства. Они приносят еду, патроны, запчасти. Потому что еда и патроны нужны сейчас. А лекарства — это когда уже поздно.

Вера Павловна вздохнула, встала, подошла к печке, помешала кипящую воду в кастрюле длинной ложкой. Ирка тут же подалась за ней, следя за движением.

— Всё хорошо, маленькая, — тихо сказала Вера Павловна. — Кипит. Значит, чисто будет.

Ирка не услышала слов, но прочитала по губам. Улыбнулась и кивнула.

Где-то в гостиной Петрович чертил на карте новые маршруты. Валера спорил с Семёном о ресурсе фильтров. Матвей молчал, глядя в огонь.

А здесь, в углу, пахло кипятком и будущими ранами, которые этот кипяток должен был спасти.

Вера Павловна делала своё дело. Тихо. Методично. Как умела.

Но что могла предложить школьная лаборантка, запертая в подвале?

Её мир когда-то умещался между микроскопом «Микмед-1» с потускневшей оптикой и запахом фиксажа, которым пахло в лаборантской после уроков химии. Она знала, как окрашивать препараты метиленовым синим, как высаживать семена гороха на влажную вату для показательного урока, как вести журнал учёта реактивов, не допуская ни малейшей погрешности. Тогда она воевала с пылью на стёклах и нерадивыми старшеклассниками, норовившими стащить пластмассовый череп с макета скелета человека.

Теперь её лабораторией была печка с закопчённым тазом и «огород» — ящик с землёй под фитолампой, пахнущий сыростью и прелой листвой. Её препаратами стали гнойные раны, открытые переломы и химические ожоги от кислотного тумана, который иногда прорывался сквозь фильтры. Журнал она вела карандашом в старом блокноте — том самом, куда когда-то записывала детские шалости.

И сейчас, пока мужчины за столом обсуждали угрозы извне, её пальцы сами потянулись к потрёпанной обложке, лежавшей в ящике стола. В этом блокноте был порядок. Там хаос их мира раскладывался по полочкам, обретал причину и следствие. Она открыла его, и глаза сами нашли нужные страницы.

Это был не просто журнал. Это был «Архив».

На первой странице, дрожащей от времени рукой, она когда-то вывела: «Что помню». И дальше — плотными столбиками: рецепт солевого раствора для промывания ран, проверенный на Семёне; соотношение золы и воды для получения щёлочи, нужной для дезинфекции; признаки цинги, сепсиса, лучевой болезни, выуженные из обрывков памяти и таких же обрывков старых учебников, найденных в развалинах библиотеки. На полях — карандашные пометки, выцветшие от времени: «Проверить на Семёне 12.03 — помогло», «Не помогает, искать другое», «Матвей — аллергия на йод?»

Были там и другие страницы. «Что если…» На них — схемы дистиллятора из трёх банок и резинового шланга, чертёж ловушки для конденсата на холодной стене, список растений, которые могли быть съедобными, если бы удалось найти их незаражённые семена. Это была карта terra incognita её новой профессии. И самый ценный раздел — «Люди».

Краткие, сухие записи, похожие на истории болезней:

«Петрович. Старая травма спины, ещё с армии. Утром тугая подвижность, кряхтит. Греть песок на сковороде, прикладывать в мешочке?»

«Матвей. После вылазки молчит сутками. Давать больше задач с Иркой? Она его отвлекает».

«Валера. Болят суставы пальцев, артрит усугубляется. Делать ванночки из хвойного отвара? Где взять хвою…»

В этом блокноте, пахнущем сыростью и графитом, была заключена вся хрупкая наука их подземного бытия. Она была летописцем, исследователем и главным врачом этой маленькой цивилизации. И «огород» — ящик с бледными ростками под синим светом — был самой смелой главой в этом архиве.

Всё, что можно, — она уже делала. И даже сверх того. Она становилась тем, кого не было и не могло быть в её прошлой жизни.

Хирургом.

Когда Петровича принесли с вылазки — с рваной раной в животе, замотанного грязными тряпками, сквозь которые проступала чёрная кровь, — она поняла: сейчас или никогда. Если она сейчас не станет тем, кого нет, через три часа она будет смывать с него кровь перед тем, как возложить на погребальный костёр. И тогда они все умрут. Потому что он — ось, на которой держится всё.

Страх за него пересилил страх перед самой собой.

Руки тряслись так, что она не могла удержать пинцет. Перед глазами плыли картинки из учебника анатомии, которые она когда-то показывала восьмиклассникам, сама толком не понимая, зачем это нужно. Тогда она