Шторм - Вячеслав Кельвин Страница 35

— Вот он, — голос Валеры вдруг потерял всю свою ворчливость, стал тихим и почтительным, как у священника, касающегося святыни. — Полупроводник. Арсенид галлия. Синий спектр, длина волны четыреста пятьдесят нанометров. Для фотосинтеза — самое то.

Он повертел кристаллик в луче фонарика, и тот вспыхнул холодной, ядовито-синей искрой.

— Пока огород с Верой Павловной собирал, проштудировал справочники. Раньше их тоннами делали. Теперь нет. Найти можно в фитолампах, в старых светодиодных лентах, в указательных табло, в лабораториях, в теплицах

Он говорил, а Матвей смотрел на эту микроскопическую точку. Весь их будущий урожай, а значит — их здоровье, их сила — зависел от умения найти в грудах хлама среди умершего города вот эту крупицу кремния и пластика. Война за выживание свелась к охоте за рисовыми зёрнышками, светящимися синим. Была в этом какая-то унизительная, сюрреалистичная точность.

— Да чтобы такое увидеть, надо чуть ли не носом упереться в эту точку, — Петрович посмотрел на Матвея. — Молодой, вся надежда на тебя. Это, — он ткнул пальцем в рисинку на пинцете Валеры, — приоритет. Чуть что увидишь — всё бросай, зубами выгрызай и тащи Валере. От моего зрения одно воспоминание осталось, будь оно всё неладно.

Матвей кивнул.

Он нагнулся к пинцету, вглядываясь в синюю искру. Светодиод казался невесомым, почти игрушечным. Но Матвей знал: сейчас он смотрит на их будущее. Хрупкое, микроскопическое, но — будущее.

Он запоминал. Цвет, форму, блеск. Всё, чтобы завтра, в сером пепле, среди мёртвого железа и битого стекла, суметь разглядеть эту синюю точку.

Потому что без неё они просто перестанут быть. Это осознание висело в комнате над всеми, И давило.

— А «дикие»? — вдруг спросила Вера Павловна.

Её голос — тихий, плоский, как стук камешка о стекло — разрезал тишину. Она смотрела не на мужа, а куда-то в пространство перед собой, но все понимали: она пыталась переключить его мысли. Увести от пропасти, в которую он только что заглянул, размышляя о светодиодах и медленном угасании.

— Что с «дикими»? — уточнила она.

— Ближе не подходили, — ответил Петрович и прокашлялся. Голос его ещё хранил следы недавнего напряжения, но говорил он уже ровно, деловито. — Но следы видел у гаражей, там, где пепел на копится. Свежие. Копались в ржавом железе. Голодные. Они всегда голодные.

— А «веселуха»? Новые места не встречали? — поинтересовался Семён из своего угла. — Где она там — и «диких» жди.

Петрович разгладил карту на столе, сел на табурет.

— Возле трансформаторной видели новые места с «веселухой», — он ткнул пальцем в точку на обоях. — До Шторма там было чисто. Я там лично проходил, запомнил.

— Вот тут тоже, — Матвей потянулся к карте, показывая. — На остановке, где Жора

Рука дрогнула. Он сглотнул, но заставил себя продолжить:

— Там тоже «ржавая земля» появилась.

— Значит, «веселуха» там вскоре прорастёт, — буркнул Семён.

— Откуда она здесь вообще взялась? — спросил Валера, отрываясь от своих проводов. — Сроду здесь такого не было. То ли мох, то ли лишай, то ли ещё что.

— Чёрт его знает, — проворчал Петрович. — А то, что он растёт в местах, где фонит не по-детски, это нам в плюс. Издалека видно — обойти можно.

Из темноты у двери раздался сухой, как треск сухаря, смешок Семёна.

— Обойти — повторил он, и в его голосе не было ни капли веселья. — Оно, конечно, видно. Пока пятно с ладонь. А потом оглянуться не успеешь — всё вокруг уже им поросло, как рыжей проказой. И не просто растёт.

Он замолчал. В тишине было слышно, как он с силой проводит ладонью по щетине на щеках — резкий, нервный звук.

— До того как к Петровичу прибиться, был я в одной шайке-лейке, — начал Семён, и голос его стал низким, монотонным, будто он зачитывал протокол. — И был там некто Сашка-электрик. Отчаянный мужичок.

Он вздохнул тяжело, всей грудью, погружаясь в воспоминания.

— Полез он как-то в один подвал за медным кабелем. А там на стене «веселуха» цвела. Пятнышко, с кулак. Мы ему: «Саш, не надо, там фон зашкаливает». А он махнул рукой: «Да плевать, проскочу за пять минут, маску не буду даже одевать. Проветрится».

Семён сделал паузу. В ней явственно слышалось его тяжёлое, свистящее дыхание.

— Не вышел он из подвала. Нам боязно было, не полезли туда сразу. Через неделю рискнули. Когда раздобыли противогазов.

Он замолчал снова, и тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

— Нашли его в том же подвале. Не умер. Сидел, прислонившись к стене. И улыбался. Широкая такая, дурацкая улыбка, до ушей. А изо рта изо рта у него торчали и вниз по подбородку струились тонкие, ярко-рыжие ростки. Тот же мох. Он пророс. Изнутри.

В гостиной стояла гробовая тишина.

Даже Вера Павловна будто перестала дышать, уставившись в одну точку. Ирка притихла, широко раскрыв глаза. Она не слышала слов, но видела лица — и этого было достаточно, чтобы понять: случилось что-то страшное.

— И что? — хрипло спросил Петрович, хотя, кажется, уже догадывался.

— Что, что — Семён резко дёрнул плечом. — Пристрелили. Пулю в лоб. А тело сожгли дотла, вместе с тем подвалом. Дров не пожалели. От одного прикосновения к нему у Мишки, который это делал, потом месяц ладони шелушились и кровоточили.

Матвей нахмурился. Он вспомнил сладковатый запах из щели. Улыбку Сергея. И своё собственное небо с облаками и лесом под ним.

Валера тихо присвистнул и машинально отодвинулся от стола, будто «веселуха» могла прорасти здесь и сейчас — прямо из трещины в бетонном полу.

— Вот и думайте, «плюс» это или нет, — заключил Семён и с силой плюнул в угол. — Она не просто растёт там, где смерть прошлась. Она эту смерть в себя впитывает, переваривает и размножается. И голодная она, зараза. Ищет, чем поживиться. Теплом. Плотью.

Матвей опустил взгляд на карту, лежащую на столе.

Там, где аккуратным крестиком был отмечен провал с телом Жоры, стояла пометка: «Сожжено».

Он смотрел на этот крестик и думал о том, как вовремя они это сделали. Как близко была смерть — и как легко она