Шторм - Вячеслав Кельвин Страница 33

— Опять трансформатор накрылся, перематывать придётся Задвижку на третьем контуре песком забило. Всё этот пепел! Он везде! Как наждак!

Ирка отпустила Петровича. Он скинул мешок на стол — старую дверь, положенную на козлы. Звук от мешка был непривычно тяжёлым, не пустым.

— Сегодня праздник! — коротко бросил он, снимая разгрузку. — Мало. Но есть. Кошачий корм, и — он сделал паузу, все уставились на него. — И консервы! Три банки!

Собравшиеся тут же уставились на его мешок.

Он осмотрел каждого, качнул головой. Затем вытащил аккуратно завёрнутый в тряпицу предмет. Осторожно развернул.

— И книга для Ирки. С картинками. Про птиц. — отложил тряпочку, протёр книгу ладонью. — Не фонит.

Он протянул свёрток девочке. Та осторожно коснулась ткани, развернула. Потрёпанный, с выцветшими картинками определитель птиц. Её пальцы легонько пробежали по глянцевой странице с синицей. Она подняла глаза на Петровича и беззвучно пошевелила губами:

«Спасибо».

Петрович кивнул, довольно, и вновь потрепал её по голове.

Ирка, не отрываясь от книги, потянула его за рукав и ткнула пальцем в картинку — на пышного, яркого снегиря. Потом обвела пальцем всю их «гостиную», показала на потолок, на себя и снова на снегиря. Её брови вопросительно поползли вверх. Она внимательно уставилась на его губы, ожидая ответа.

— Нет, пташка, — тихо, почти нежно сказал Петрович, и его голос, обычно похожий на скрип ржавой двери, смягчился. — Таких тут давно нет. Они улетели. Туда, где тепло и чисто.

Он покачал головой и развёл руками.

Ирка нахмурилась, явно не удовлетворённая ответом. Она перелистнула страницу, нашла ласточку — стремительную, изогнутую. Снова показала круг — «мир» — и взмахнула рукой, изобразив полёт. Вопрос в её глазах был всё тем же: «А они?»

— И эти улетели. Все хорошие птицы улетели, — сказал Петрович, и в его словах не было горечи, только констатация.

Он опять покачал головой.

Тогда Ирка перелистнула ещё. Её палец остановился на большой, мрачной картинке. Ворон. Чёрный, с умным, колючим взглядом. Она посмотрела на Петровича, потом на дверь в коридор, за которым была тьма, и решительно ткнула пальцем в ворона, а потом в Петровича.

«Вот это — ты!»

По тесному подвалу прокатился сдавленный, хриплый смешок.

Засмеялся Семён у двери. Потом фыркнул Валера над своим насосом. Даже Вера Павловна, обычно безучастная, коротко улыбнулась, прикрыв рот ладонью. Матвей почувствовал, как на его губах, против воли, расползается улыбка. Горькая, как полынь, но самая настоящая.

— Точно, птаха, — хрипло рассмеялся Петрович, и его лицо, изрезанное морщинами, на миг стало молодым. — Эти — никуда не делись. Крепкие, зубастые. Наши птицы.

Он обвёл взглядом всех — Семёна, Валеру, Веру Павловну, Матвея.

— И мы — одни из них.

Ирка сияла. Они были воронами этого нового мира. Не соловьями. Не ласточками. Но вороны тоже живут. Тоже цепкие, умные и не сдаются. В её детской, беззвучной логике таилось странное утешение.

— Мать! — Петрович протянул Вере Павловне банки. — Это тебе. Сделай что-нибудь на ужин. Как ты умеешь. Вкусно и сытно!

Вера Павловна взяла консервы, кивнула мужу. Её губы дрогнули в слабой попытке улыбки. Это было её «молодец» и «спасибо» — всё, что она могла дать в ответ на его тяжёлый труд.

Матвей смотрел на неё, и в голове его сам собой родился образ.

Древняя пещера. Костёр, обложенный камнями, пляшет в темноте. Женщина в звериных шкурах поддерживает огонь, а вокруг неё вьются чумазые дети. Входит охотник — уставший, пропахший кровью и потом. Женщина поднимает глаза на него, замечает в его руках добычу. Он с гордостью протягивает ей кусок освежёванного мяса. Она издаёт гортанный звук — нечто среднее между рычанием и одобрением. «Молодец!»

Матвей улыбнулся своим мыслям. Прошли сотни тысяч лет. Рухнули цивилизации, империи, сгорели города, изменился сам воздух, которым они дышат. А охотник всё так же должен приносить добычу в свою пещеру. И женщина всё так же встречает его у очага.

Ничего по-настоящему важного не изменилось.

Он повернулся к печке, погрел руки над огнём. Тело ныло — спина, плечо, и особенно правая нога, которая в последнее время подводила всё чаще. Первый звоночек хронического облучения? Он поймал на себе взгляд Веры Павловны — успокаивающий и всевидящий одновременно. Она знала. Все они знали друг о друге больше, чем хотели бы.

Она подошла к нему, коснулась плеча.

— Тебе бы поменьше времени проводить снаружи, — сказала тихо, почти шёпотом. — И выпьешь сегодня мою долю чая. Молчи. Тебе нужнее.

Матвей хотел возразить, но она уже отошла к плите, не слушая.

Сегодня ужин был царским.

Каша с консервами в масле. Ели медленно, растягивая каждую ложку, смакуя непривычный вкус жира и соли. Шутили, смеялись. Ирка сидела рядом с Верой Павловной, её плечо касалось плеча женщины. Иногда девочка вздрагивала — чувствовала сквозь толщу бетона и стен гудение ветра. Она была их живым датчиком вибраций, безошибочным и чутким.

В конце, к чаю, Вера Павловна раздала каждому одинаковое количество подушечек кошачьего корма.

Маленьких, хрустящих, пахнущих чем-то далёким и почти забытым.

Ирка взяла свою горстку, поднесла к лицу, понюхала. Потом посмотрела на Матвея, улыбнулась и сунула одну подушечку в рот. Зажмурилась от удовольствия.

Матвей жевал свой корм и думал о том, что где-то там, в сером пепле, остался Жора. Что где-то ходит человек в белом скафандре, оставляющий чистые полосы на грязных перилах. Что завтра снова надо будет выходить.

Но сегодня — сегодня они были вместе. И это значило больше, чем любые ответы на вопросы, которых у этого мира не было.

После чая Петрович разложил на столе карту — большой лист, нарисованный от руки на обратной стороне обоев. Реки, дороги, кварталы были помечены условными знаками, крестиками, кружками. Их язык выживания.

— В прошлой нашей вылазке «Штыки» отметились, — сказал он тихо, водя пальцем по району в километре к югу. — Видели патруль возле супермаркета. Пятеро. В камуфляже, с автоматами нового образца. Шли чётко, не шарясь по углам. Ищут не еду. И без картографа.

— Рекрутов, — хрипло отозвался Семён из своего угла у двери. — Или рабов на свои плантации. Слышал их по рации, обрывки, пока радио не накрылось. Их генерал распинался — про новый порядок, высшую справедливость,