Шторм - Вячеслав Кельвин Страница 22

Наступила пауза. Последняя. Ритуальная.

Они переглянулись сквозь мутные стёкла шлемов. Петрович кивнул — коротко, по-своему. Матвей ответил тем же. Проверили крепления оружия — привычным, въевшимся в мышечную память движением. Глубже вдохнули рециркулируемый воздух своих автономных систем.

Всё. Отступать некуда.

Семён, не оборачиваясь, прошёл вперёд, к подобию перископа — мутной линзе, выведенной сквозь толщу бетона наружу. Прильнул к ней. Замер.

Минута.

Матвей считал про себя, глядя на его напряжённую спину. Семён не шевелился, только дыхание, наверное, сбилось — по тому, как чуть подрагивали лопатки под резиной.

Полторы минуты.

Потом Семён оторвался от перископа, обернулся и коротко кивнул.

И, не говоря ни слова, пошёл к главной двери.

Дверь из «серой» на улицу была тяжёлой. Не просто тяжёлой — многослойной, сбитой из листов стали, проклеенной резиной, обложенной свинцом. Матвей упёрся плечом, Петрович помог с другой стороны — и створка медленно, с глухим стоном, пошла на себя, открывая мир снаружи.

Глава 7

Свет, хлынувший внутрь, не был солнечным.

Таким светом солнце не светит. Тусклый, грязно-жёлтый, он лился сквозь плотную завесу, словно смотришь сквозь толстое, закопчённое тысячами пожаров стекло. В нём не было тепла. Не было жизни. Было только тусклое, равнодушное освещение мира, который давно умер, но почему-то продолжал существовать.

Сезон северных штормов затянулся.

Оттуда, с севера, где вся местность давно была помечена на картах как «чёрная зона», ветра дули уже второй месяц. Никто не знал, что там произошло. Никто не хотел узнавать. Но ветер знал. Ветер нёс вести — смертельные, радиоактивные, въедающиеся в лёгкие. Он хотел поделиться своими знаниями.

Несколько дней назад ветер сначала сменил направление, а потом ослаб. Стих. Затаился. Этим надо было пользоваться. Ещё одно простое правило, которое выучил каждый обитатель подвала: если «крысы» отсиживаются дома, боятся высунуть нос наружу — Семья умирает. Выходить надо всегда. Выходить надо, даже когда не хочется. Даже когда внутри всё кричит: «Не сегодня, только не сегодня».

Матвей сделал шаг наружу.

Мир по ту сторону двери состоял из оттенков серого и жёлтого. Других цветов природа больше не производила. Небо висело низко, ядовито-бурое, плотное, как крышка гроба. Неподвижное. Мёртвое. С него медленно, не переставая ни на минуту, сыпалась мелкая сухая пыль.

Не снег. Пепел.

Он оседал на всё — на плечи, на шлемы, на стволы оружия. Покрывал мир однородным, бесконечным саваном. Огрызки фонарей на бывшей улице торчали из этого савана чёрными, обугленными когтями, протыкающими серую пелену в бессильной попытке за что-то уцепиться. Дома вдоль дороги превратились в тени. Некоторые — в оплавленные груды кирпича, в которых только по очертаниям можно было угадать, что здесь когда-то жили люди.

Воздух был мёртв.

Ни звука. Ни птиц, ни ветра, ни далёкого гула машин — ничего, к чему привыкло ухо человека из прошлого. Только этот вечный, тихий шелест. Шелест падающего пепла под редкие, почти неслышные завывания ослабшего ветра.

Матвей знал, что это затишье — обманка. Когда шторма задуют в полную силу, они поднимут в небо весь этот пепел. И он обратится в наждачную бумагу. Радиоактивный пепел, несущийся со скоростью больше сотни километров в час, будет полировать бетон и металл, стирать краску, сдирать кожу.

Во время таких штормов единственным спасением было сидеть в убежище и слушать, как мир снаружи медленно перемалывает сам себя.

Матвей задержал взгляд на этой серой круговерти. Тысячи, миллионы невесомых частиц кружились в воздухе, ложились на плечи, на шлем, на всё вокруг. И вдруг мысль, острая и холодная, пронзила сознание:

А может быть, этот пепел — это всё, что осталось от прежней жизни? От тех, кто не нашёл себе щель, не забился в подвал, не переждал первый Шторм? Второй? Пятый? Раньше, после кремации, пепел развеивали по ветру. А теперь это делает Шторм. Со всеми сразу.

Он посмотрел на серую взвесь, оседающую на перчатках. Где-то там, в миллионах этих частиц, возможно, были те, кого он знал. Соседи, знакомые, просто люди, с которыми он когда-то пересекался в очередях или в транспорте. Всё, что от них осталось, — лёгкая пыль, которую ветер носит по мёртвому городу.

Петрович отошёл от двери на несколько шагов, давая ей закрыться. Матвей пошёл следом. Створка, в несколько слоёв металла, с тремя засовами и резиновым уплотнителем по краям, бесшумно встала на место. Дверь отсекла новый мир, разделив его на то, что снаружи, и на Семью внутри.

Матвей посмотрел правее. Там, в специальном углублении, видимом только если подойти вплотную, висел молоток — ржавый, но увесистый. Свой, особенный.

Три удара — «я свой».

Два — «опасность, открывайте с оружием».

Одного удара не существовало. Потому что тот, кто стучал один раз, либо уже не мог стучать дальше, либо был не тем, за кого себя выдавал. В любом случае — дверь бы не открыли.

Матвей поднял руку, взглянул на запястье.

Стрелка дозиметра дёрнулась, поползла вправо, миновала зелёный сектор, доползла до жёлтого — и замерла. Колебалась чуть-чуть, но в пределах.

Норма.

Его норма.

Он опустил руку и шагнул в серую мглу вслед за Петровичем. Пепел захрустел под ногами, принимая их вес, впуская в себя, обволакивая.

Мир ждал.

Петрович показал рукой направление. Направо.

Там, на втором этаже пристройки, торчавшей из основного здания, как больной зуб, была их цель — вентиляционная шахта, выведенная на крышу. Валера клялся, что тяга упала, и если фильтры не поменять, система начнёт засасывать воздух обратно, вместе со всей дрянью, что копится снаружи. Туда можно было попасть только снаружи — по старой пожарной лестнице, чудом державшейся на проржавевших болтах.

Петрович двинулся первым, Матвей за ним.

Их подвал прятался в полуразрушенной пятиэтажке, затерянной в глубине спального района на самой окраине города. От главных улиц — далеко, от чужих глаз — ещё дальше. Со всех сторон его обступали такие же неприметные, обшарпанные дома-близнецы, серые и безликие, как и всё вокруг.

Прямого пути к их норе не существовало. Те дороги, что когда-то вели сюда, давно были перекрыты — рухнувшими стенами, грудами битого кирпича, хаосом, который Шторм лишь довершил. Некоторые завалы создали сами. Семён с Петровичем в первые месяцы подорвали несколько домов в округе, чтобы перекрыть свободный обзор с прилегающих улиц. Чтобы никто со стороны не мог просто так подойти и увидеть, где именно они прячутся.

Лабиринт из руин вёл к их двери. Только свои знали этот путь.

Матвей смотрел