Шторм - Вячеслав Кельвин Страница 18

— Двое суток он качал насосом. Когда крякнул двигатель, и мы не нашли ему замену. Фильтровал через песок, через уголь, через самодельные мембраны. Двое суток его времени и сил, которые он не потратил на починку генератора. Не проверил проводку в жилом отсеке. Не поднялся на крышу, глянуть, как там ветряк. Не проинспектировал аккумуляторную. Не помог Семёну с вентиляцией. Потому что он делал воду. Для тебя.

Старший замолчал, давая словам осесть в голове.

— А теперь представь. Таких кружек нужно двадцать в день. На всех. На питьё. На еду. На обработку ран, когда кто-то приползает с вылазки весь в крови и грязи. А бочка — одна. И насос — один. И Валера — один.

Он взял у Матвея кружку — осторожно, будто это было не стекло, а что-то бесконечно хрупкое. И медленно, церемонно, глядя Матвею в глаза, вылил остатки воды обратно в общий бак.

— Когда Шторм вернётся, и мы будем сидеть внутри и изнывать от безделья, тогда. Тогда ты однажды спустишься ещё ниже. — старший ткнул пальцем в пол. — и будешь целый день качать насосы. Я попрошу ради этого отключить двигатель. Чтобы ты понял цену каждой капли.

Матвей понял.

С тех пор он даже во сне чувствовал вес воды. Её цену, её стоимость, её рукотворность. Каждая капля была не просто жидкостью — она была временем. Чьим-то временем. Чьей-то жизнью.

И сейчас, вытирая лицо влажной тряпкой, Матвей думал не о том, как хорошо смыть с себя липкую усталость. Он думал о том, что эта влага на его щеках, эти капли, падающие в ржавую раковину, — это часы жизни Валеры.

Он аккуратно, стараясь не пролить ни капли, отжал тряпку обратно в бутылку. Вода, пусть грязная, ещё пригодится. Для технических нужд. Для чего угодно.

Потому что вода не прощает разгильдяйства.

Он медленно поднял голову.

Из куска мутного зеркала, прикрученного к стене ржавыми саморезами, на него смотрел незнакомец. Жёлтая кожа, как у старого пергамента, впалые щёки, глаза с красными прожилками — сеть лопнувших сосудов, память о недосыпе, голоде и постоянном напряжении. Короткие жёсткие волосы торчали неопрятным ёжиком.

Двадцать пять лет. А выглядел на сорок.

Матвей задержал взгляд на собственном отражении, пытаясь найти в нём хоть что-то от того парня, который когда-то жил в другом мире. От того парня, который работал тестировщиком в IT-компании. Не нашёл.

В дверь постучали.

Коротко. Требовательно. Три удара костяшками по металлу.

— Ты как там? Не сдох ещё? — раздался хриплый мужской голос из-за двери. — Собирайся. Хватит дрыхнуть. Перед ужином надо наружу нос показать. Остатки сухарей собирать.

Петрович.

Старший. Глава Семьи. Гора, к которой штормом прибило всех остальных. Прожжённый жизнью мужик, из тех, кто либо выживает в любых условиях, либо не живёт вообще. С принципами. Железобетонными, простыми, как лом, и — Матвей давно это понял — правильными. Не для прошлого мира. Для того, который наступил сейчас, эти принципы были единственным якорем.

Именно они когда-то понравились Матвею. И остальным, кого судьба сбила в этот подвал, в то, что они теперь называли Семьёй.

И Жоре.

Мысль кольнула — коротко, но больно. Матвей сглотнул.

«Надо продолжать жить, — промелькнуло в голове. — Парень, погрустил — и хватит».

Это был не его голос. Чужой. Но знакомый до боли. Хриплый, низкий, с вечными нотками усталой иронии.

Голос Жоры.

Матвей замер на секунду, прислушиваясь к себе. Голос молчал. Но ощущение, что Жора стоит где-то рядом, за спиной, смотрит на него своим тяжёлым, изучающим взглядом, — это ощущение осталось.

Он заставил губы сложиться в подобие улыбки. Кривоватой, больше похожей на гримасу, но всё же — попытка. Обернулся к двери.

— Не дождёшься, — ответил он Петровичу, и голос прозвучал на удивление ровно. — Жив ещё. Сейчас выйду.

За дверью хмыкнули, и шаги старшего зашаркали по бетону, удаляясь.

Матвей ещё раз взглянул в зеркало. Незнакомец с жёлтой кожей смотрел на него всё так же тяжело.

— Идём, — сказал ему Матвей и отвернулся.

Оделся по ритуалу.

Сначала термобельё — стёганое, с дырами, которое грело ровно настолько, чтобы не замёрзнуть, но не настолько, чтобы вспотеть. Потом основной слой: толстый свитер из свалявшейся шерсти, брюки из брезента, жёсткие, как фанера.

Закончив с одеждой, он подошёл к металлическому ящику. В нём висел его защитный костюм. В день, когда умер Жора, у него не хватило сил раздеться в «жёлтой». С тех пор «костюм» ждал его здесь.

Он начал его одевать.

Это был не гладкий скафандр из учебников по химической защите. Это была франкенштейн-сборка. Части от химзащиты МЧС, сваренные воедино старательными руками Валеры и Семёна. Пластины от бронежилета — на груди и на спине, прикрученные поверх ткани, чтобы держали удар. Самодельные сапоги из толстой резины и кожи — Валера клялся, что подошва выдержит хоть кислоту, хоть гвозди. Швы проклеены и прошиты в три ряда — на каждый миллиметр защиты ушёл час чьей-то жизни.

На спине — баллон сжатого воздуха и блок фильтров. Тяжесть привычная, въевшаяся в плечи.

Маска — списанная авиационная, со сколотым стеклом на левом глазу. Матвей уже привык смотреть одним глазом, сканировать пространство, поворачивая голову чуть шире, чем другие. Герметичность проверял мыльным раствором — обмазал стыки, подул. Пузырей не было.

Пока не было. Сегодня.

Он обернулся и посмотрел в угол. Там, под старой рубашкой, лежала она. Маска Жоры. Чужая, но такая знакомая. Целая, надёжная, герметичная. Та, что могла бы подарить ему ещё месяц жизни, если бы он решился её надеть.

Матвей перевёл взгляд на свою маску — сколотое стекло, потёртые ремни, фильтр, который скоро попросит замены. Если она вообще доживёт до замены.

— Нет, — прошептал он, глядя на кучу вещей в углу. Губы сжались, кулаки сжались, взгляд упёрся в бетонный пол. — Нет…

Но он знал. Знал так же отчётливо, как знал, что вода не прощает разгильдяйства, а Шторм — беспечности. Его маска скоро выйдет из строя. Может, завтра. Может, через неделю. И тогда у него не останется выбора.

«Не боись, — голос Жоры в голове раздался спокойно, будто тот сидел где-то рядом, в своём обычном углу, и протирал ломик промасленной тряпкой. — Омоешь маску — как новенькая будет. Можешь спирту попросить у Валерича, протри как следует, если брезгуешь».

Матвей вздрогнул.

Резко, всем телом, будто сквозняк