Шторм - Вячеслав Кельвин Страница 16

Он упал на колени прямо в лужу, которая тут же пропитала ткань на коленях, и попытался зажать рану. Руки в перчатках мгновенно стали липкими, скользкими, тёплыми. Кровь проступала сквозь ткань, затекала под перчатки, и он физически чувствовал, как она уходит из Жоры — слишком быстро, слишком сильно.

И в этот момент Жора, корчась в агонии, рванулся к нему.

Одна его рука вцепилась в шланг сброса отработанного воздуха на груди Матвея и вырвала его одним движением. Воздух с шипением устремился наружу. Вторая рука схватила баллон с кислородом за спиной Матвея и рванула на себя, притягивая Матвея вплотную к своему перекошенному лицу.

Глаза Жоры — расширенные, бешеные, с лопнувшими сосудами — упёрлись в глаза Матвея сквозь мутный пластик противогазов.

И тогда из его рта вырвался звук.

Это был не крик. Это был рык. Низкий, булькающий, рвущийся из самой глубины лёгких, из утробы, из того места, где живёт только инстинкт. Дикий, животный рёв, который Матвей услышал сразу в двух измерениях: приглушённо, сквозь ткань и пластик, и одновременно — в наушниках, куда этот звук ворвался искажённым, разорванным помехами эхом.

Два голоса одного человека слились в один кошмарный вопль.

Он не просто оглушал. Он вдавливал Матвея в землю, пригвождал к месту, заполнял собой всё пространство ямы. Этот звук вибрировал в костях, в металле, в стенах. В нём не осталось ничего разумного, ничего человеческого. Только агония. Только ужас. И слепая, всепоглощающая ярость того, кто цепляется за жизнь, прекрасно понимая, что шанса у него почти нет.

Этот рык был того же порядка, что и гул Шторма за стенами. Матвею вдруг показалось, что он слышит голос самой земли — дикой, неумолимой, равнодушной.

И тут же, сквозь пелену ужаса, пришло узнавание. Он уже слышал этот звук. В ту самую ночь, когда нашёл Жору, прижатого к стене, отбивающегося от диких ржавой кочергой. Тогда, сквозь хрип и лязг металла, прорывался тот же рёв. Рёв загнанного зверя, для которого боль и ярость стали последним оружием.

Жора продолжал срывать с него снаряжение. Пальцы, скользкие от крови, хватали всё, до чего могли дотянуться: лямки, клапаны, ремни. В его глазах не было узнавания. Только животный ужас и слепая, инстинктивная попытка уцепиться за жизнь — за любую опору, за любого, кто рядом.

От перепада давления у Матвея заложило уши. В голове нарастал тяжёлый, низкий гул, заглушающий даже рык Жоры.

Матвей попытался отползти от Жоры. Но тот вцепился в него мёртвой хваткой.

И в этом гуле, на грани потери сознания, Матвей вдруг понял простую и страшную вещь: он сейчас тоже может умереть. Здесь, на дне этой ямы, захлебнувшись в чужой крови и собственном ужасе.

Глава 5

Он проснулся от тишины.

Не от той, когда просто тихо. От другой — что давит на уши после взрыва, после крика, после того, как звук уже кончился, а тело всё ещё ждёт продолжения.

В ушах всё ещё стоял крик. Хотя прошло… сколько? Три дня? Неделя? Он не знал. Часы остановились. Для него это продолжало происходить. Снова и снова.

Рефлексы, равнодушные к его состоянию, продолжали работать. Они и разбудили — сигналом, который не пропустишь. Воздух в подвале пах пылью, сыростью и сладковатой химической гарью. Первый признак: фильтры пора менять. Тело знало это ещё до того, как сознание соизволило вернуться в реальность.

Матвей лежал на железной койке, привинченной к стене, и смотрел в потолок. По бетону ползли жёлтые разводы — конденсат, прокисший кислотой. В этом пятне, расползающемся по серой поверхности, ему мерещилось лицо. Искажённое болью, перекошенное в крике лицо Жоры.

Он перевёл взгляд.

Напротив, на стене, висел дозиметр. Его тиканье было единственным звуком в комнате — ровным, механическим, похожим на сердцебиение этого мёртвого места. Звук того, что жизнь продолжается. Зелёный светодиод мигал раз в десять секунд. Фон в норме. Пока.

Матвей сел.

Тело отозвалось глухой болью — в рёбрах, в вывернутом плече. Заныла стопа. Боль усилила воспоминания. Дала им объём, вес, запах. Последняя вылазка. Склад на окраине их района. Зелёный ящик с противогазами старого поколения, с ручной прокачкой и переходниками. Их было двое. Двое «крыс», ушедших за добычей.

Вернулась одна.

Он.

Не потому, что так решили. Не потому, что он кинулся за подмогой. Потому что на обратном пути Жора оступился. Нога пробила подошву костюма — ржавая арматура, торчащая из груды обломков, вошла в ступню, вышла из бедра. Задела вену.

Кровь пузырилась, хлестала толчками.

Он видел, как Жора сначала кричал в маску. Потом начал рвать на себе стяжки, пытаясь сорвать её, когда по стеклу поползли первые радужные разводы — дыхание сбилось, лёгкие захлёбывались. Он стал дёргать Матвея, повалил, подмял под себя. Пальцы в грубых перчатках скользили по стяжкам, по шлангам, по лицу — слепо, судорожно, пытаясь сорвать с него маску, вцепиться во что угодно, лишь бы передать кому-то эту невыносимую боль, разделить её, переложить.

Именно тогда Матвей вывихнул плечо — пытаясь отжать эти стальные тиски, удержать обезумевшего гиганта, который был сильнее в десять раз, даже умирая.

Жора, корчась, увидел над ними плиту. Тяжёлую, бетонную, нависающую прямо над ямой, с торчащими из неё ржавыми прутьями арматуры. Он ухватился за них. Не для спасения. Просто потому, что это была ближайшая точка опоры. Он тянул её на себя, в такт своим судорогам, пытаясь приподняться, вырваться из этой агонии.

Плита заскрипела.

Глухой, леденящий звук, похожий на стон раненого зверя, разнёсся над ними. Она качнулась, и пыль посыпалась на шлемы, застилая мутным слоем и без того плохую видимость. Матвей замер, глядя вверх. Ещё один рывок — и многотонная глыба рухнет, похоронив их обоих в этой яме.

А Жора лежал и кричал. Навалившись на Матвея. Уставившись на него своими бешеными глазами с лопнувшими сосудами. Молил о помощи. Проклинал. Угрожал. Раскачивал плиту.

И когда он снова потянулся к трубкам сброса отработанного воздуха на груди Матвея, чтобы вырвать их, вздохнуть их общим последним воздухом, — Матвей понял.

Ему придётся его убить.

Правила.

Чёртовы правила, которые знал каждый, кто хотел жить дольше суток в новом мире. Заражённый или безнадёжный свой — это чужой. Угроза для всех. Труп, который ещё дышит, но тянет за собой живых.

Матвей оттягивал этот момент до последнего. Всё надеялся на чудо. Всё ждал, что Жора вдруг остановится, затихнет, примет свою участь.