Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер Страница 7

их самих скоростью, может чрезмерно перегреть их или даже привести к короткому замыканию в голове. С другой стороны, для Манфреда Нам требуется не баснословное богатство, а лишь количество ресурсов, необходимое, чтобы использовать его наилучшим образом в тот, надеемся, короткий отрезок времени, пока Мы на нем передвигаемся и, управляя, подводим к цели. Достаточно сделать из него идеальное оружие, уцелеть которому после применения вовсе не обязательно.

Нам по-прежнему кажется, что на след в том направлении, откуда прозвучал сигнал тревоги, наводят только играющая на скрипке Донателла и говорящая по-французски Сабина. Следовательно, нужно отполировать Манфреда до такого состояния, чтобы скромный павлиний хвост его внешности, его солидный капитал, джентльменское поведение и деликатность в период брачных ухаживаний импонировали женским особям его вида куда больше, чем прежде. Квалифицированно управляемый Нами, теперь он приобрел и десять бутылок лучшего мятного ликера, вид которых, выставленных в головокружительно эффектный ряд, заставил его задуматься в совершеннейшем отчаянии. В серую дождливую субботу Мы побудили его выпить две bouteillen[6], пока он, устроившись на диване, штудировал значительную часть мемуаров так называемого Казановы, все же вынеся из них, что успех зиждется на удали, удачном стечении обстоятельств и осознании принципиальной соблазняемости даже самых, казалось бы, порядочных особей (пол Мы не обозначаем здесь умышленно). В воскресенье Манфреда то и дело тошнило и он думал, что умирает, на Нас же эта небольшая доза подействовала благотворно. Скоро Мы отправим Наше ездовое животное на поиски квартиры.

2

В периоды, необходимые для восстановления Нашего недоучившегося студента и начинающего миллионера, когда не происходит ничего существенного, кроме того, что он, не зная зачем, читает объявления о продаже недвижимости, а по земному миру тянутся щупальца Наших биржевых спекуляций, Мы погружаемся в грезы или, возможно, воспоминания. Помеченный провокационной буквой «М» нож, да и просто сам образ наперсточника, вновь увлекают Наши мысли назад, в то сладострастно-благочестивое, адски уютное время перед наступлением так называемого золотого века. Внезапно Мы в роскошном буйстве красок мчимся по кругу, группами впятером или вдесятером, верхом на теснящихся друг к другу благородных ездовых животных, у которых Мы, обнаженные и ликующие, сидим не в головах, а на гладкокожих и шерстистых спинах. Их копыта молотят по зеленейшей зелени, острия их ветвистых и прямых рогов восстают между Нашими совершенными торсами. Мы – мужжччины! и между Нашими возбужденными телами втиснулись и сидят яростно-пестрые дивномужжесс!кие птицы и рыбы. Слившись в ликующие фаллические пучки, в сведенные спазмом галопирующие группы, Мы несемся по кругу, там и сям образуя на своих лошадях и газелях пирамиды, увенчанные стоящими на голове акробатами, пронзенными громадными сочными плодами, половыми гигантами-зайцами, высоко поднятыми жирными акулами, пожирающими икру из брюх осетров, которых они держат в пастях. А подгоняют Нас неподдельное радостное предвкушение, восхищение, экстаз при виде чудесных жэн!шшщ!ин, выходящих в непостижимом душевном спокойствии из круглого небесно-голубого бассейна, вокруг которого нас водит и водит эта неистовая погоня. Белые! Черные! Уступы их ягодиц! Красные яблоки и черные вороны у них на головах! Как спадает на их нагие бедра червленое золото вьющихся волос! Скоро Мы сойдемся в дивных прозрачных шарах и пузырях, объединившись парами и группами. Мы станем подавать друг другу большие ягоды земляники, увесистей дынь. Мы исчезнем за мясистым навесом красного, как губы, шатра.

Обычно Мы наслаждаемся в садах Красшгатхора, беззаботные – годами (в земном времени это обороты вокруг Солнца по эллиптической орбите), а натуры более серьезные, как Мы, Цорргх, и подобные благородные умы – лишь в определенные часы, и эти сады, вероятно, во многих отношениях напоминают видения Иеронима из Босха. Такое ощущение, будто он, когда Мы обитали в нем, передал некоторые из Наших грез-воспоминаний в человеческих образах и так, как это могут представить себе человеки, разумеется исказив и упростив, видоизменив и затушевав. Ослепление, щадящее шифрование, маскировка и трансформация образов Нашей памяти, защищающие Нас, агентов, влияют и на хитросплетения Наших сновидений, чтобы уберечь от ужасной меланхолии или даже от смертоносной ностальгии (некоторые пионеры Нашей гильдии и правда возвращались, оставляя приютившие их тела в виде жутких останков, потому что взрывали их в лихорадочной тоске по родине).

Иероним, обуянный бесчисленным множеством видений, происходил из многочисленной и многосоставной семьи успешных живописцев, которые порой и до него в своем творчестве были близки к тому, чтобы вызвать сигнал тревоги, но никогда не переступали эту черту. По бесконечно длинному звонковому проводу, связывающему наши миры, сигнал пробежал, лишь когда он сам, семи лет от роду, схватил угольный карандаш, повинуясь порыву изобразить что-нибудь столь же гротескное, как портрет скорчившегося демона, который быстро набросала на листе размером с ладонь его не менее одаренная старшая сестра. Мы наблюдали за мальчиком, юношей и, наконец, женихом богатой дамы несколько старше его, чьи могучие чресла он угадал под тремя строгими юбками за много месяцев до свадьбы и запечатлел на бумаге в наспех уничтоженных тайных представлениях о будущем.

Однако Иероним не обрел покоя и после свадьбы и тех подвигов, которые он научился совершать со своей возлюбленной супругой Алейт. В сущности, он походил на одного из Наших, поскольку был вынужден умещать в единственных измученных мозге и сердце человеков фантазию, вожделение, сокрушенность духа и депрессию дюжины себе подобных. Он видел, что его постоянно населяют мириады образов, в точности как большого, печального белого человека-дерево, которому некогда он отвел столь значимое место на холсте. Сзади в его покрытое корой содрогающееся тело взбираются синие сластолюбцы, чтобы устраивать там вакхические оргии, а на террасе его черепа, напоминающей посадочную площадку для вертолетов, надрывается красная волынка, вокруг которой танцуют сомнительные развратники и лицемерные девственницы в островерхих головных уборах.

Мы чувствуем себя отчасти виновными в этом шествии его причудливых образов. Внедрение в его мозг произошло при необычайно низком уровне опасности. Тем не менее существовала угроза, что этот уровень будет значительно превышен – а именно поразительным множеством человеков из сектора «Европа», а Мы уже вправе причислить себя к числу работающих там агентов со стажем. Определенная смекалка, дерзость, возросшая алчность и быстрое совершенствование в вычислениях, характерные, похоже, для всего его столетия, достигли временной кульминации именно в унылых, продуваемых ветром плоских Нидерландах при их объединении с великолепной Бургундией. Поэтому Внешнее министерство по-прежнему не снижало бдительности, ведь только что пришлось зафиксировать разгул Черной смерти, как позднее человеки назвали волну страшной болезни, сопровождавшейся бубонами и зловонием и унесшей миллионы их жизней. Разумеется, Нам ничего не стоило бы помочь, например заселив агентами человеческих врачей и их оценками и