Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер Страница 40

Но уже скоро он так тяжело заболел, что видел только свою комнату и лейб-медика ван Вуллена, этого добродушного усача, которого Нам, вообще-то, почти не требовалось поправлять или подстрекать к каким-либо особым действиям. Погибшая в огне кукла, похоже, ознаменовала начало ужасного конца знаменитого Декарта. Общая слабость и уныние надежно удерживали его от приближения к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, для чего необходимы интеллектуальная смелость и уверенность в себе. На него обрушилась ночь, и, как и в случае с дражайшей леди Лавлейс, Мы не без некоторой печали могли бы покинуть место трудов Наших.

Однако внезапно появился повод надеяться, который даже для Картезия находился за гранью вообразимого. Ибо Внешнее министерство по одному ему понятным причинам предписало ЗХА!БРАНИЕ! и доверило эту миссию именно Нам! Честь ЗХА!БРАНИЯ! выпадает в лучшем случае одному из ста высокоодаренных (опасных, обнаруживающих портал) человеков. Тут Нам приходилось признать, что автор «Discours» и «Meditationes» был не прав, полагая, будто душа способна совершенно свободно парить в воздухе и путешествовать среди звезд, подобно птице. Его разум нельзя было спасти без мерзнущих в морозном феврале и в то же время горящих в лихорадке остатков его тела. Мы тоже были вынуждены физически (хотя воспоминание о теле у Нас было вновь отобрано ослеплением) отправиться ненадолго в безотрадную террестрическую Солнечную систему на допотопной колымаге, предстающей в телескопах человеков в виде стремительно промелькивающих светлых полос, каковые они чаще всего сводят к сигарообразному объекту межгалактического происхождения, способному совершать пугающие, противоречащие законам скромной земной физики движения, перед тем как снова исчезнуть, словно его поглотил космос. На борту у Нас находился погруженный в глубокий криогенный сон Картезий, в то время как в шведской столице процесс умирания вместо него проходили неотличимая от оригинала копия его тела и определенные базовые ментальные функции.

Правда, множество мелких несоответствий копии (которая говорила, горела в лихорадке, корчилась, покрытая потом, на деревянной койке в продуваемой сквозняком комнате в том мрачном Стокгольме 1650 года) оригиналу, спасенному в Нашем транспортном средстве, складывались в не вполне согласованную картину болезни, что могло смутить специалиста. Так, вновь оставленный Нами наедине с самим собой внимательный лейб-медик ван Вуллен, после того как Мы отключили копию Картезия, составил логично абсурдное медицинское заключение, позволявшее наряду с воспалением легких предположить и отравление больного.

Следует также упомянуть и осудить малодушие и низость человеков, которые, хотя и перевезли мнимые останки Декарта в Париж, тайно закопали их там в землю без всяких речей, опасаясь, что какой-нибудь оратор воздействует на публику, взяв за основу его опасные учения. ЗХА!БРАНИЕ! должно быть, совершенно потрясло Ысстх! (если она вообще его заметила). Она ведь уже сделала самое умное, что можно было сделать на ее месте, а именно полностью устранилась с линии огня! Такое ощущение, что позднее, после того как Кристина отреклась от престола (тоже ушла в отставку!) и покинула родину, Ысстх! вновь приблизилась к ней и кочевала с ней по Европе (это объясняет некоторые криминальные странности). Затем она опять-таки пропала из поля зрения, и Мы можем сказать: если она собиралась без лишнего шума закончить жизнь как человеческое существо, это было бы допустимо, но если она хотела сжигать, опалять и убивать, то ее ожидает неминуемая СМХЕЕЕ!РТЬ! (Внешнее министерство всегда допускает бесследную ассимиляцию, однако безжалостно карает злоупотребление властью). Картезий же получил возможность – даже c зыбкой опорой на свое немощное тело (так называемую на наших просторах МХУ!МУ)– жить дальше, наслаждаясь этой новой, чудесной, весьма удивительной и утешительной жизнью, которая могла длиться по человеческим меркам лет двести. Когда-то он написал: «Bene vixit, bene qui latuit»[47]. В таком укромном месте, как у Нас, никто из землян больше не помешает ему в его славной жизни.

4

Сейчас за плечами у Манфреда три крайне напряженные деловые недели. Надо сказать, что он ощущал себя сорванным листком на ветру, в бурю или в ураган, поскольку, пересаживаясь с самолетов на поезда и машины, посещал короткие и мучительные или длинные, но не менее мучительные конференции почти всегда с мигающим и мерцающим переносным компьютером на коленях, в котором за открытыми в данный момент таблицами уже обрабатывал статистические данные для следующей встречи. Он вел переговоры, клялся, покупал и продавал, он с головокружительной для человеков скоростью оперировал все более внушительными денежными средствами, он заглядывал в лица банкиров и менеджеров, обескураженных и в кураже, за ним толпились ликующие инвесторы, воодушевленные управляющие хедж-фондами ставили на его акции, гиперактивные алчные алгоритмы наводняли регистры его мозга почти немыслимыми суммами. Когда человеки зажгли на своих зеленых венках четвертую красную свечу[48] (или синюю – на серебряном веночке, как великолепная Сабина), Манфред позволил себе свободный влажный вечер с уже слегка обиженной из-за его частого отсутствия Майке-Изабель, которую он сумел в достаточной мере утешить отличнейшим X-mas-кексом, бутылкой «Шато Жак Петроль» урожая 1983 года, бриллиантовым колье и маленькой порцией стрегацотти после тройного достижения (с ее стороны).

А не знает ли он при его обширных деловых связях и дальних путешествиях что-то более конкретное о необычной заразе, поразившей в далеком Китае продавцов на каком-то жутко забитом рынке, полном диких зверей и разгуливающих на воле генетиков? Майке-Изабель спросила об этом совершенно в своей манере – доверчиво и слегка иронично, когда он обнимал ее нагое тело с кудрявыми, как у пуделя, волосами. Гламурный путешественник Манфред проинформировал ее о том, что в глобальном мире (под которым человеки понимают свой расписанный под сине-белый мрамор небесный шарик) ни один недуг не остается сидеть на своем месте или в своей клетке, а тотчас отправляется в путь, чтобы обойти весь шар.

–Так, значит, мы подхватим этот китайский насморк? – спросила голая, беззащитная Майке-Изабель, боязливо прильнув к телу Манфреда.

Весьма основательно взглянув сверху вниз сквозь мутные хрусталики Манфреда на это симпатично-жалкое, хитроумно-бесхитростное, невинно-испорченное, в наивных кудряшках создание, Мы, Цорргх, желаем ей благодати соблюденного

Шестого цивилизационного требования:

Идеал воспитания и образования: все члены общества имеют гарантированное и реализуемое через суд право на все образовательные возможности в науке, искусстве и культуре. Приятным и ненавязчивым образом их постоянно поощряют использовать эти возможности и испытывать все больше радости от степени сложности, красоты и гармонии вселенных любого устройства и устройства любой вселенной.

–Насморк, – услышал свой голос Манфред (внезапно вновь удивившись