Венценосный крэг - Ольга Николаевна Ларионова Страница 292

Мона Сэниа поняла: старый сморчок стал дорог Милосердному князю хотя бы потому, что скрашивал последние дни его тихо угасавшего отца.

Вид у придворного шамана, явившегося в сопровождении Паянны, был и вправду убитый, несмотря на роскошную песцовую шубу, присланную из джасперянских закромов взамен полосатых отрепьев, заброшенных ею собственноручно в солнечное горнило. Сморщенное личико было все заревано, на голове что-то вроде венка из длинных, точно водоросли, черных трав; если бы он был способен еще больше дряхлеть, то можно было бы предположить, что с прошлого раза он постарел на полстолетия. Паянна поддерживала его сзади за локти, опасаясь не без основания, что он растянется прямо на пороге.

– Потеряло сибилло Рахихордушку, друга-благодетеля болезного! – взвыл он щенячьим голоском, едва завидев нездешнюю гостью. – Никому теперича сибилло неприкаянное не надобно, вышвырнут его на дороженьку…

– Я уже сколько раз обещал тебе: пока жив я и дорогой своею правлю, теплый ночлег и сытный кусок для тебя найдется, – досадливо оборвал его князь.

– Благоденствуй вечно, прещедрый правитель, да не оскудеет длань твоя…

Паянна молча поймала его на полдороге к княжьим сапогам и, вздернув, как котенка, за шкирку, вернула в вертикальное положение.

– Не трожь сибилло, горем умыканного, лапищами своими мужицкими! – взвизгнул трясущийся шаман. – Рахихордушку сгубила-проглядела…

– Сядь! – Черный княжеский перст указал на гору подушек в дальнем углу.

Обряженный в драгоценные меха приживала, вырвавшись из цепкой, как воронья лапа, Паянниной длани, укатился, куда было велено.

– Спрашивай, высокочтимая гостья, – обернулся Лронг к принцессе.

Интонации его были строги и царственны – по-видимому, он таким образом старался довести до сведения своего придворного волхователя, что дальнейшие слезливые отступления и перебранки, мягко говоря, нежелательны.

– Скажи мне, мудрый хранитель древних преданий, – осторожно обратилась принцесса к шаману, одинаково опасаясь и обиженной замкнутости, и старческого словоизвержения. – Не припомнишь ли ты, чтобы кто-нибудь из твоих соплеменников хоть единожды исчез в одном месте и в тот же миг очутился где-то поодаль?

Сибилло поднял голову и встряхнулся, как только что разбуженная курица.

– Те сибилло, что по младости лет не древними заветами берегутся, а всякими новшествами пробавляются, на многое способны… Только не на пользу сие, взять хотя бы покойного Кадьяна, да не обгадит прах его, по ветру развеянный, дорогу князя нашего, ко всем убогим сочувственного.

– Значит, Кадьян мог…

Шаман закивал, словно клевал невидимые зернышки.

– В какую угодно живность перекинуться он умел, было дело, – затараторил престарелый кудесник, безмерно гордый тем, что его скудные обрывки знаний еще кому-то понадобились. – Кротом стервец окаянный оборачивался и под травою хоронился; в птицу воплощался, чтоб с одного места на другое скорехонько переметываться. Только ведь тут загвоздочка…

– Врешь ты все, шмакодявка брехливая, – неожиданно рявкнула на него Паянна, до сих пор молчаливо стоявшая у стены, скрестив на груди свои могучие ручищи с засученными выше локтя рукавами. – Ежели б Кадьян так запросто в птицу оборачиваться мог, то на кой ляд ему было строить летучий корабль-Гротун?

Шаман, причмокнув, с достоинством поджал серые губы:

– Сибилло и помолчать могло бы.

Мона Сэниа почувствовала, что у нее самой глаза сейчас обморочно закатятся; древние боги, и как бедный Лронг все это выдерживал?

– Не сбивай с мысли княжьего советчика, Паянна, – попросила она как можно мягче. – С тобой у меня тоже будет разговор. Только попозже. Итак, ты, досточтимое сибилло, остановилось на том, что существует небольшая проблема…

– У такого чудодея всесильного, каким Кадьян был, закавык не случалось… вестимо, покуда он в образе человечьем пребывал. Ну а когдыть перекидывался он, скажем, в птаху беззащитную – тут другой расклад: и змей-удав подстеречь мог, и ястреб сверху шваркнуть… Вот такая хреновина, бабьему умишку недоступная. – Прищуренные лисьи глазки зыркнули в сторону Паянны. – Потому и наладил он свой Гротун, что в ем он был как за каменной стеною.

– И все-таки, – настаивала мона Сэниа, – ты мне не ответил: мог Кадьян, скажем, пропасть в Пятилучье – а возникнуть в ту же секунду здесь? Подумай.

– Чего думать-то лишку! Нету под солнышком ясным такого зверя или птицы, чтобы в единый миг скакать за версту. Это и сопляк-несмышленыш тебе скажет, что шибче молвь-стрелы никого на свете нету, только и ей на полет хоть малехтихотное времечко, да надобно. Стало быть, княгинюшка белоликая, задачка твоя и Кадьяну не под силу. Словеса это одни пустопорожние.

Принцесса и князь разочарованно переглянулись.

– Ну спасибо тебе за беседу мудрую, старче. Возле шатра мой дружинник на страже стоит, так у него для тебя припасен дар диковинный…

Шамана как ветром сдуло. Паянна одобрительно фыркнула, что относилось к единственно безотказному способу избавления от старого болтуна.

– Ну а теперь с тобой разговор будет, – обернулась к ней принцесса. – И нешуточный.

На широком, как черная сковорода, лице появилось выражение полнейшего равнодушия – впрочем, скорее всего, неискреннего.

– Помнишь, ты как-то пожелала с нашим сыном понянчиться… Могу тебе эту возможность предоставить. Но предупреждаю: на острове моем неспокойно, каждый час беды ждем. Потому нам не только нянька нужна, но и добрый обережник, на которого детей не страшно оставить.

Последнее замечание возымело свое действие.

– А сколь дитяток-то?

– Трое. Один мой, двое подкидышей. Но растить их как своих буду. Один, ваших кровей, тихрианских, совсем еще кроха, несколько дней как свет белый увидел. Мать неизвестно где, папаша, как зверь бродячий, только в лес смотрит. Может, тебе по твоим годам и трудновато будет, так ты не стесняйся, откажи сразу. Потому как легкой жизни не обещаю.

– Вырасти мне мальчонку того, Паяннушка, – вдруг неожиданно вступил в разговор молчаливый князь. – Если отец от него и вправду откажется, я его сыном нареку, наследником своим оглашу.

– Прям щас! – Паянна развернулась к нему, уперев кулаки в крутые бока. – Сам как по жердочке над пучиной ходишь, один у тебя оберег – золото голубое, что тебе только и ведомо, где захороненное. Ежели тебя скинуть, то новому-то правителю без казны государить – что без порток на трон садиться. А вот ежели сосунка безродного опосля себя княжонком объявишь, так уж точно вас обоих порешат, и золотишко припрятанное не поможет. Помянешь мое слово, да поздно будет. Главно дело – дите невинное на твою совесть поляжет.

Темное лицо князя, и без того безрадостное, теперь точно окаменело. И мона Сэниа просто задыхалась от невозможности хоть как-то унять эту боль.

– Зачем ты так, Паянна… – прошептала она невольно. – Может, все это и верно, но не сейчас же!

– Сама знаю. Только не скажешь правду вовремя – потом горюшка вотрое нахлебаешься.

– Оставим это, – решил, как отрезал, Лронг. – Судьба мне бобылем бездетным век вековать.