Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер Страница 29

Манфред делал уборку, ходил за покупками, готовил немногие блюда из своего репертуара, прибавив к ним два новых, хотя и сомнительных. В зеркальном салоне его мозга можно найти несколько обрамленных благожелательным отношением автопортретов, которые показывают Нашего героя (еще не в улучшенном Нами состоянии, что касается внешнего вида, зубов и привычек, но по крайней мере юного и стройного) совершающим исключительно джентльменские поступки, например неустанно протягивающим Сабине бумажные носовые платки, чтобы она могла утирать потоки слез, покупающим, страдая от неловкости, необходимый минимум женского нижнего белья и одежды в так называемом Pinky-Market или ежевечерне читающим вслух театральные пьесы из набора произведений классиков в коробке-футляре, подаренного ему крестной на двадцатилетие для повышения крайне низкого на тот момент уровня культуры. А еще они с давней школьной подругой, большой любительницей зрелищ, часто смотрели по вечерам американские фильмы и играли в шахматы, заканчивая со счетом 6:6, поскольку Сабина имела обыкновение двигать фигуры то очень невнимательно и по-детски, то с прямо-таки дьявольским мастерством.

В конце многонедельного пребывания в убежище, очень личные девчачье-розовые лубочные картинки которого Манфред до сих пор успешно скрывал от Нас в памяти, как маленькую сокровищницу (или табернакль гениталий – Мы смутно припоминаем обычай перед военным столкновением ампутировать свои органы размножения и прятать их под замок, но не знаем, что это – вызванная грезами аберрация или устрашающая традиция на ХЫТЕМ!НЕРИИ… щели… бледный свет, проникающий сквозь обычно непроницаемые шторы ослепления), как бы то ни было, в конце пребывания в убежище Манфред получил неплохие базовые знания в области драматургии человеков (сам прочел вслух десять театральных пьес), а еще, к сожалению, множество мучительных своеобразных подробностей семейной и любовной жизни Сабины. Он старался, подобно хытем!нерианскому воину, запереть свои гениталии в дальнем хранилище, поскольку Сабина постоянно у него на глазах выходила из душевой кабинки или направлялась туда, а то и надевала или снимала в любом месте его тесного жилища стыдливо приобретенную им девчачью одежку. Будто желая подвергнуть его еще более суровому испытанию, Сабина настояла на том, чтобы спать в кровати рядом с его утешительным, еще совершенно плоским и худым телом (если бы только он мог засунуть в хранилище и свой умоляющий мозг).

В конце концов как-то ночью в дверь затрезвонили, поднялся жуткий тарарам, по хлипкой, видавшей виды входной двери молотили что есть мочи и кричали сквозь нее. Несомненно, это был нетрезвый сочинитель пьес и агрессивный любовник номер три, пронюхавший, где скрывается Сабина. Драматично заснятые на черно-белую пленку и сумбурно смонтированные эпизоды в памяти Манфреда показывают, как он сбрасывает с себя одеяло рядом с перепуганной Сабиной. Вот он в сомнительном виде уже стоит босиком в коридоре, в то время как сочинитель пьес продолжает вопить и барабанить кулаками в дверь. Наконец цепочка замка падает, и многострадальная дверь распахивается. Манфред и облаченный в черную кожу, словно замаскированный черной разбойничьей бородой, в надвинутой на глаза черной кепке пьяный драматург, чье пузо под расстегнутой курткой из свиной кожи обтягивает черная футболка, стоят прямо друг против друга и спустя миг оцепенения осознают с почти одинаковым изумлением, что у Манфреда в правой руке внушительный разделочный нож, который он вытащил из деревянного блока, проходя через кухню.

У господина в черном есть выбор: продолжать шуметь, и тогда он, Манфред, намеревается вызвать полицию, либо попытаться зайти в квартиру, рискуя быть разделанным на филе («напороться на это лезвие!»), объяснил Наш герой, судя по записи в его памяти, поразительно спокойным голосом, почти как если бы Мы уже тогда без труда могли его защитить, передав ему во владение Малую Лупу Времени.

Теперь черный драматург, внезапно, казалось, протрезвев, выбрал третий, не предложенный ему вариант: безмолвно удалиться. Однако через несколько дней исчезла и Сабина. Неделю спустя недалеко от городского театра Манфред – испытав ощущение, будто его ударили под дых, – заметил ту, которой он в течение семи недель давал приют, рука об руку с ночным дебоширом. Тот, увидев Манфреда, остался, похоже, абсолютно невозмутимым, а Сабина на ходу дружелюбно махнула рукой с другой стороны улицы.

Нашему клиенту не облегчило ситуацию то, что одной особенной ночью Сабина, опустошив в убежище бутылку белого вина, затянула Манфреда в свою хмельную плавильню. Другой ночью, незадолго до исчезновения, у нее, вероятно, появилась в некотором роде парадоксальная гигиеническая потребность, потому что, едва выскочив из душа, она слегка приподняла одеяло Манфреда и принялась языком вычищать его пупок, в то же время проникновенно целуя самого Манфреда своей седалищной частью. Это событие, пережившее тысячи показов во внутреннем кинотеатре Манфреда, пока изображение не сделалось полностью неправдоподобным, не перекрылось шумами, не стало расцарапанным и зернистым, как на старой целлулоидной пленке (порой Мы с удовольствием вспоминаем ту или иную забытую технику обработки негатива, применявшуюся человеками), видимо, тоже способствовало тому, что Манфред сбился с прямого пути своих учебных планов и бесконтрольно произрастал, как сорняк, сам по себе, тихо и бесполезно, пока в нем не приземлились Мы, не имея в виду именно его.

3

Декарт въехал в заснеженный Ульм тоже довольно-таки окольными путями. Он уже больше месяца жил в городе, когда, увидев плывущую по воздуху снежинку, подумал об астрономе Кеплере. За это время он еще раз наведался в стоящую у ворот лагерем армию баварца, чтобы узнать, что они простоят там еще долго, стойко перенося все трудности и накапливая силы, прежде чем двинутся в Прагу против пфальцского наглеца. Таким образом, молодой Картезий мог и дальше наслаждаться жизнью праздного аристократа в городе, где он – благодаря Нашему выбору жилья на постой – был защищен от одного из неудобств, которые ненавидел больше всего, а именно от зимнего холода. Вместо того чтобы замерзать, как оставленный про запас кусок дичи, в армейской палатке в чистом поле, он имел возможность с комфортом предаваться своим любимым занятиям, то есть долго и основательно размышлять и обмениваться мнениями с близкими по духу людьми, с коими он надеялся легко завязать отношения с помощью рекомендательного письма оранца. Впервые въехав в город, Мы сразу же ненавязчиво направили его и его лошадь (настоящую, животного происхождения) к одному постоялому двору вблизи богадельни и городской стены.

Картезий воображал, что к этому скорее неприметному, но окруженному мощными стенами постоялому двору с просторной конюшней его привело нечто подобное врожденному представлению о домашнем гнезде. Однако этот дом Мы знали как весьма прочное и хорошо утепленное здание по миссии, которую