Венценосный крэг - Ольга Николаевна Ларионова Страница 225

– Ну а нам на то и ум дан, чтоб от них отличаться, – с несвойственной ему назидательностью изрек менестрель. – Ежели б мы изготовились, то половину лодочников можно было бы положить прежде, чем они к плоту подойдут.

– Нет, – мотнул головой амант, – негоже. Я пробовал всем по копью выдать, да мало проку: весь поход с собой таскай, а потом один раз кинь – да мимо. И задержка выйдет: то ли копье в руке держать, то ли меч. Несподручно.

– Так, да не так, – упрямо гнул свое Харр. – Что словеса в воздухе развешивать – я тебе эту новинку в деле покажу. Одна у меня только загвоздочка…

– Я все-таки амант, ты забыл? Говори, все будет!

– Опять же словами не скоро объяснишь. Лучше дай мне какую-нибудь грамотку, а то знак, чтобы мне ни в чем отказу не было, ежели я на оружие попрошу. Не боись, для себя не разживусь.

– Я и не боюсь. Приглядывал за тобой – не вороват.

– Ну и на том спасибо!

Амант высунул голову за дверную занавеску, что-то вполголоса велел. Харр глазом не успел моргнуть – явился телес с резной коробочкой и глубокой чашей, из которой торчала тростинка. Амант кивнул на менестреля, телес подскочил, накрыл ему левое плечо полотенцем.

– Голову нагни! – велел амант, подходя.

Харр хмыкнул и пригнулся. Амант отделил с левой стороны тоненькую прядку белых волос, потом выбрал из коробочки два не то костяных, не то слюдяных кругляшка и протянул их телесу. Тот, боязливо оттопыривая мизинцы, достал из чаши тростинку – с нее сбежала вода, и на конце обозначилась жирная капля зеленища. Телес зазеленил с одной стороны кругляшки и ловко пришлепнул их на кончик седой прядки, так что она оказалась зажатой между ними.

– Посиди, пока застынет, – сказал Иддс, не снисходя до разъяснений. – А я тебе отрока моего пошлю, чтоб ты не соскучился.

Он вышел, даже не кивнув, – Харр счел это за добрый знак: с ним обращались уже как со своим, домашним. И тут же с двух сторон вылетели брат с сестренкой, не иначе как подслушивали, обезьяныши? У него даже чуточку потеплело на душе – ну хоть этим-то двоим его путешествие было в чистую радость!

– Погодите малость, – шепнул он им, – я тут кое-какую закавыку придумал, ежели получится – никакой хряк нам не страшен! Так что завтра спозаранку будьте готовы; в рощу наведаемся, а посторонних брать не хочу.

Он пощелкал ногтем по костяному талисману – вроде подсох; сдернул с плеча полотенишко и, вздохнув, как перед прыжком в воду, направился к дому рокотанщика.

Окна, в которое стучала Мади, он не запомнил – все они были одинаковы, так что, зайдя с нужной стороны, он брякнул в первое попавшееся рукоятью меча – звоном отозвались все соседние решетки. Не успел он приложиться к золоченым прутьям еще раз, как через два окна послышался стук, и из распахнувшейся дверцы выкатился кругленький, точно перекати-поле, коротконогий юнец. Румяное лицо его, еще не оттененное усиками, было красиво какой-то немужской, слащавой сусальностью, ну прямо не мужик, а пряник. Да, уж и окружил себя дедок-рокотанщик лепотой диковинной!

– По приказу аманта стенового, – небрежно кивнул по-Харрада, многозначительно скосив глаз на костяную фиговину, дрыгавшуюся у него между плечом и ухом. – Веди к госпоже дома твоего.

«Пряник» согнулся – и как только пузо позволило! – и засеменил бочком, правой пухлой ручкой указывая путь, а левой умудрившись поймать гостя за полу лилово-пепельного джасперянского камзола. Отдернул струящийся бисером полог, и Харру открылась обшитая душистыми досками горница, где между полом и потолком были протянуты какие-то толстые нити. Возле одной из них сидела на низенькой скамеечке Мади и, по-детски приоткрыв рот, старательно обвивала толстую жилу чем-то прозрачным. Увидев Харра, она очень спокойно поднялась и пошла ему навстречу – по горенке побежали золотые блики, то ли вощеные досочки отражали медовый струящийся свет от ее шафранового одеяния, то ли немыслимые ее золотые глаза заслонили Харру все сущее на этой земле.

Поклон ее был тих и гибок, и в то же время было в ее движениях какое-то царственное бережение самой себя. Словно несла она в себе что-то, чему цены не было, и боялась расплескать.

– Да благословен будет твой бог, приведший тебя сюда, воин-слав, – проговорила она радушно, и в ее голосе он уловил какие-то незнакомые ему воркующие нотки.

– Господин мой амант… – начал он и поперхнулся – слишком резок был его делано чужой тон для этой горенки, напоминающей незамысловатую шкатулку. – Надобны жилы крученые, на размах твоих рук, госпожа моя, и крепости наибольшей. Амант из казны заплатит.

«Пряник», вытянув шею, которой до сих пор у него не наблюдалось, так и подался вперед.

– Не сочти за обиду, воин-слав, – с нежной полуулыбкой проговорила «владычица дома», словно наставляла в какой-то детской игре, – но ладить струны на рокотан дозволено только моему мужу и господину.

– На все Многоступенье! – колокольчиковым девичьим голоском зазвенел прекраснолицый.

– Не на забаву мне, – сурово отрезал рыцарь, не находя средства, как бы прогнать из горницы этого вьюноша. – Оружие новое править буду. Потому никому из челяди – ни слова!

Мади спокойно поклонилась.

В воздухе повисла пауза – надо было откланиваться и ему.

– Для пробы три струны будут надобны. За три дня управишься?

– Управлюсь, воин-слав.

Он постоял еще немного, но тут «пряник» начал открывать свой рот – с ленцой, свойственной хозяйским любимчикам. Харр круто повернулся и, грохоча по дощатому теплому полу, двинулся к двери. Спохватился, обернулся с поклоном:

– Государь амант с благодарностью не помедлит!

Ушел.

До дому добирался нога за ногу, усталость сказалась, недоед-недохлеб. Один раз даже остановился почесать спину о какой-то косяк. Золотые блики продолжали струиться у него под ногами – закат был ветреный, что ли?

Махида, увидев его, аж руками всплеснула:

– Да как же это тебя за службу твою так обидели?

Харр повалился на постель, буркнул:

– Меня обидишь! Сапоги лучше сними.

Она принялась стаскивать с него сапоги, заметила костяную бирку на левом плече:

– Оюшки! Так это ты от радости, выходит? Ну и заживем теперь! Ты ведь что угодно с этим знаком требовать можешь, разве амант ущучит, что для него, а какая доля малая – для тебя самого? Смекнешь!

Харр поморщился – никогда баб не бивал, да и сейчас лень одолела. А надо бы. По совокупности всех досад отметелил любушку так, что уползла занеможенная – почитай, впервые в многогрешной своей жизни. А он еще долго лежал, бессонно глядя в потолок, точно сквозь слипшуюся, не пробиваемую ни дождем, ни