Врата. Коллекция рассказов. Том 1 - Роджер Желязны Страница 22

– Что ж, я благодарю протянутую мне руку, – отозвался старик, – и желаю вам доброго утра. – Он подал сержанту руку.

– И вам доброго утра, – ответил тот; их руки встретились: одна – загорелая и сильная, другая – бледная и хрупкая.

– И помяните мои слова, – сказал на прощанье сержант, – если не будут предприняты хоть какие-то радикальные меры, нынешняя молодежь обрушит мир в хаос за несколько лет.

Сержант развернулся на каблуках и направился к далекому темному устью очередной узкой улочки. А старик двинулся по дорожке и миновал обелиск, отмечавший вход в великую библиотеку Александрии.

Примечания

Это последний сохранившийся текст, написанный Желязны в старшей школе.

Жижа

Eucuyo, 1955 г.

Дивен лик Зимы

                            унылой —

Бледен, призрачен, недвижен.

Жарким Летом

                            зеленеет

Мир так сочно и бесстыже.

Краски Осени

                            извечно

Все багряны, алы, рыжи.

Ну а раннею

                            Весною —

Только жижа, жижа, жижа.

Видимость

Skyline № 31, Кливлендский Университет Западного Резервного района, апрель 1958 г.

Жил некогда в Агре каллиграф, переписывавший слово Пророка исключительно для глаз самого Аллаха. Каждый день, прерываясь лишь для того, чтобы обратиться лицом на запад и исполнить свой священный долг, он проводил светлые часы у себя на балконе, выводя священные буквы Корана.

Почти ничего не зная о мирских делах, он уединился на этом балконе, «к вящей чести и славе Аллаха», и посвятил всю свою жизнь созданию филигранных узоров и букв. Он трудился не ради земных благ, и дети его бегали по улицам оборванными, а кормили их лишь жалкие медяки, которые его верная жена получала за то, что стирала одежду торговцев. Но в конце концов Аллах улыбнулся своему слуге, и Азраил, ангел смерти, пришел за душой его богатого дядюшки Бабуллы.

Вскоре каллиграф сделался богатейшим человеком в городе. Но все равно он сидел, скрестив ноги, на своем соломенном коврике, вписывая слова Магомета в обрамленную золотом пустоту свитка. «Когда я умру, – сказал он жене, – положите его рядом со мной на погребальный костер. И пусть ничей взгляд – особенно взгляд твоих недостойных глаз – не упадет на скрытые в нем слова, ибо он предназначен для взора одного только Сущего, и, бисмилла, иному не бывать!»

Но его богатство, как сок сахароносного растения призывает крылатых прислужников мучения, привлекло к его дому местных беспутников, подобных которым в изобилии рождает этот грешный мир, – араба Хафиза, Исадора из колена Авраамова и Ларри, пьяницу-христианина.

Все свершилось быстро; эти ничтожнейшие из людей выманили его с балкона и приняли в свою компанию. С ними он познал грехи, которыми Иблис искушает верных: с Исадором – вкус свиной плоти; с Ларри – удовольствия виноградной лозы, а с Хафизом – запретного растения гашиш, с которым все семь возрастов мужчины пролетают перед ним в один вечер.

Отрясая рубины вина с седеющей бороды, он наслаждался теплом в животе в то время, когда прежде выказывал почтение Мекке. Муэдзины выкрикивали свои призывы, а он жевал свинину и усмехался. Он курил с Хафизом и чувствовал себя равным Аллаху.

Но каждую ночь, в круге света, отброшенном сияющим фонарем, он, как и прежде, бережно выписывал слова Бога.

Старясь и нисходя все глубже в помойную яму мира, он перестал верить в благословенные Сады Наслаждений, которые обещал верным Аллах; ангелы перестали пересекать полосы лунного света в увешанной драпировками комнате, где стояло его высокое ложе, и его садом наслаждений сделался винный погреб.

Но до последнего вечера жизни он продолжал писать во славу Бога, в которого больше не верил, и продолжал настаивать, что ни один человек не должен видеть этого свитка. Он щурил свои птичьи глаза, и узкий лоб его покрывался морщинами, в чем-то подобными письменам, которые он с таким тщанием выводил.

И в день пламени его верная жена положила свиток рядом с ним и громко стенала, пока они обращались в пепел и узловатые вервия дыма. Ларри и Исадор отправились на поиски нового покровителя, и все вернулось на круги своя до тех пор, пока Хафизу, сновидцу, не приснился вопрос.

«Проклятый святостью, – приснилось ему, – перед кем тебе выступать, когда зритель твой ушел, а замены ему нет и не будет?» – но вопрос этот тревожил его недолго и вскоре потерялся в сладком дыму, и все стало по-прежнему.

Примечания

Окончив школу, Желязны практически перестал писать что-либо, кроме стихов. Поэзия была его главным творческим интересом. Это единственный известный рассказ, написанный им за время обучения в Университете Западного Резервного района; он был опубликован в университетском журнале Skyline. Стилистически эта притча напоминает «Князя Света», хотя написана она была десятью годами раньше.

Агра – город в северной Индии, где расположен Тадж-Махал. Пророком в исламской традиции называют Мухаммеда, а Аллахом – Всевышнее Существо, или Бога. Коран – это священная книга Ислама, считающаяся словами Бога, продиктованными Магомету (Мухаммеду) архангелом Джабраилом и записанными по-арабски. Филигрань – изящные узорные украшения, выполненные из тонкой золотой или серебряной проволоки. Азраил – ангел, отделяющий душу от тела в момент смерти. Бисмилла – восклицание, означающее «Во имя Аллаха!». Иблис – падший ангел в Исламе, повелитель джиннов и демон отчаяния. Гашиш – очищенная смола каннабиса, которую курят, жуют или пьют в качестве стимулятора или интоксиканта. Семь возрастов мужчины – отсылка к шекспировскому монологу «Весь мир – театр» из пьесы «Как вам это понравится». В их число входят: младенчество, детство, возраст любовника (подростка), возраст солдата (молодого мужчины), возраст судьи (взрослого мужчины), старость и деменция/смерть. Мекка – город на западе Саудовской Аравии, место рождения Мухаммеда; мусульмане считают его святейшим городом Ислама. Муэдзины – мужчины, призывающие мусульман на молитву.

Молитва агностика

Первая часть: «Порождения Света», журнал If, ноябрь 1968 г.; вторая часть: «Стальной Генерал», журнал If, январь 1969 г.; «Порождения Света и Тьмы», 1969 г.

Если случится так, что этим моим словам внемлет нечто, чему они могут быть небезразличны или безразличны, я прошу, если это хоть что-нибудь значит, простить тебя за то, что ты совершил действием или же бездействием – и что требует прощения. И наоборот, если не прощение, но что-либо иное может потребоваться, чтобы обеспечить любую возможную милость, могущую стать доступной тебе после уничтожения тела, я прошу даровать тебе это или, по обстоятельствам, лишить тебя этого, что бы оно ни было, таким образом, чтобы обеспечить обретение означенной