Венценосный крэг - Ольга Николаевна Ларионова Страница 215

– Дорогу показали бы, что ли… – пробурчал он, и несколько самых крупных мотылей тут же послушно засветились каждый на свой лад и послушной цепочкой огоньков поплыли на уровне глаз. Еще счастье, что уцелевших. Харр припомнил апатичную харю лесового хряка, и ему уже не хотелось встречаться с ним на узенькой дорожке. И даже с мечом в руке. Он двинулся вслед за уплывающими огоньками, беззвучно понося все и всех в этом скудоумном мире. И мясистых потаскух. И костлявых юниц. И расплодившихся амантов. И их шуструю ребятню. И вороватых стражей порядка. И вонючих бесштанных подкоряжников. И вообще весь этот тупой, скудоумный народец, и живущий-то непонятно зачем…

Он вдруг впервые с острой, щемящей тоской подумал о Тихри, где у каждого есть цель жизни – следовать за Незакатным солнцем. И только смерть может остановить того, кто родился под его благословенными лучами. А тут… Родился, нагадил тридцать три ведра и помер на том же самом месте. Тьфу! Нет, завтра же надо будет взять аманта за жабры, чтобы караван снаряжал. А начнет увиливать да оттягивать – так недолго ведь плюнуть и податься в соседний стан, а там в другой, третий…

Лежа рядом с Махидой, по счастью не заметившей в темноте распухшей щеки, он тщетно старался заснуть, но в голове роились неотступные мстительные мысли, а над головой – такие же прилипчивые букорахи, упорно овевающие его ноющую скулу. В конце концов он не выдержал и вылез на двор, присев на теплый еще камень очага. Предутренний ветерок приятно холодил лицо, но неотвязные пирли уже были тут как тут. Харр хрюкнул от злости – и тут же свиная харя лесового аманта воссияла в его памяти во всем своем сквернообразии. Расквитаться с ним было ну просто позарез необходимо, чтобы на душе не осталось впечатления позорного бегства, но как?..

И тут шальная мысль посетила менестреля.

– Эй, кто-нибудь из рыженьких! – негромко позвал он, подставляя тут же засветившейся пирлипели свою четырехпалую ладонь.

Светляк тут же опустился на нее, продолжая солнечно мерцать.

– А на нее – еще две таких же!

Лучащийся треугольничек невесомо завис над рукой.

– На них – три рядком!

Исполнили.

– Четыре сверху!

Ох, только бы Махида не проснулась…

– Еще пять золотых!

Вроде и опираются на руку, а веса даже не почуять.

– Эй, рыжая, что посередке, уберись пока, а на ее место стань голубая!

Волшебство, да и только, вот бы бабы так мужиков слушались…

– Вот в таком порядке и стройтесь вверх, рядов двадцать!

Он уже почти без изумления следил, как вырастает над его невидимой в темноте ладонью гигантский призрачный клинок, истекающий избытком позолоты, изукрашенный голубой змейкой вдоль лезвия. Он надстроил темно-лиловый эфес, осыпал его драгоценными каменьями, задохнулся от одуряющего восторга – это был самый прекрасный меч, виденный им в жизни. Не его. Командора Юрга.

– А теперь тихонечко поднимайтесь вверх, но чтоб ни одна пирлюха строй не нарушила!

И меч торжественно взмыл в вышину, где еще совсем недавно злобно мерцала яростная лихая звезда.

– И таким вот порядком, медленно-медленно, двигайте в город, пока не зависнете над домом лесового аманта. – Он уже не сомневался, что приказание его будет выполнено безукоризненно, и было так – призрачный меч, словно подхваченный ночным ветерком, плавно сместился влево и уплыл за верхушки деревьев, ограждающих Махидин дворик.

Харр подскочил – как же так, самого смачного не увидеть! – и зашлепал громадными босыми ступнями по утоптанной глине, добежал до проулка, выходящего прямо на городскую стену, – отсюда было хорошо видно и все бархатное небо, простершееся над спящим становищем, и грозно лучащийся меч, застывший в ожидании нового приказа.

– Эй, пирлюхи, кто еще есть в городе, кроме этих, поднимите-ка всю челядь в амантовых дворах!

И он дождался. Не меньше двенадцати вздохов пришлось насчитать, прежде чем раздался первый вопль, не различить даже за беспросветным ужасом, мужской или женский. А затем еще и еще – Зелогривье сходило с ума от непредсказуемой жути, которой разразилось проклятое лихолетье. Харр представил себе, как лесовой хряк, дотоле бесстрашный в своей звериной непобедимости, нагишом прет на крышу или к окну…

– Рассыпьтесь! – крикнул он, взмахивая обеими руками.

И точно фонтан брызг, поднятый этим взмахом, выметнулся вполнеба сноп разноцветных искр.

– А теперь всем затаиться, чтобы ни одна козявка не трепыхалась! – отдал он последнее распоряжение.

В том-то и соль была, чтобы сам амант, выродок лесовой, не успел ничего ни увидеть, ни догадаться. Неизвестность всегда страшнее, а наврут уж ему с три короба…

– Вот так-то, рыло поганое, – пробормотал он в темноту. – Скажи еще спасибо, что я хрен свинячий над твоим домом не вывесил!

Ему и в голову не пришло, что такая форма мести едва ли укладывается в строгие каноны рыцарской чести.

7. Долг паладина

Отчаянный визг резанул ему уши, и он поморщился: и тут вопят. Хорошо бы сунуть голову под подушку, но таковых, похоже, в Межозерье не водилось: его, как почетного гостя, уложили между двумя пуховыми перинами, к середине ночи уже повлажневшими от пота, и он чувствовал себя как ломоть ветчины между пышными горячими лепешками. Визг усилился, срываясь и переходя в икоту, и окончательно прогнал возникшее тяготенье к завтраку. Но, несмотря на гадливо сморщившуюся физиономию высокого гостя, полуголый телес, дежуривший у порога, тут же метнулся к нему с подносом, на котором томилась, выдыхаясь, утренняя чаша с опохмелкой.

– Поди прочь, – отпихнул его Харр, – и скажи, чтоб потише…

– Никак нельзя, повели меня придушить.

– Не понял!

– Так мудродейку мажут, повели меня придушить.

– Чем мажут?

– Так голубищем же, повели меня придушить.

Он оттолкнул поднос, так что опохмелка выплеснулась на перину, оставив остропахнущее пятно, и свесил ноги с высокой постели. Вот и попутешествовал. Визг, доносившийся снаружи, захлебнулся и смолк, – видно, мудродейке замазали рот.

– Где мои люди? – хмуро спросил он.

– На зрелище собрались, прика…

– Заткнись!

Он потянул к себе пестротканый балахон, в который его облачили вчера, едва они прибыли в Межозерный стан. Караван, чуть ли не полдня пропетлявший по узким каньонам и подземным тоннелям, где Харру приходилось передвигаться на полусогнутых, а горбаням – пригибать длинные, как у строфионов, шеи, только поздно вечером выполз на каменистый берег узкогорлой бухточки, обставленной сказочными лазоревыми теремками межозерной знати. Окольные селились по склонам гор, круто сбегавших к озерной воде, и их плитняковые хижины, теснившиеся друг у друга на крыше, напоминали соты горных пчел.

В гостевальной хоромине, как и предупреждал его Иддс, ему, как старшому караванному обережнику, первому оказали