Попаданка в сказку. Проклятье красной розы - Дина Нежина Страница 33

Мы смеёмся и напряжение отступает. Хороший знак.

Процессия тянется по галерее к внутреннему двору. Музыка поднимается волной, гости поворачиваются, кто-то ахает. Я иду чуть позади, и мои пальцы холодеют от перил, но сердце горячее, чем когда-либо. Вижу Адама у импровизированного алтаря, он держит руки по швам, но пальцы подрагивают — я замечаю даже издалека. Он ждёт и очень нервничает. И это тоже хорошо, это правильно.

Николь делает последний шаг, и в этот миг происходит чудо. Её синее платье вспыхивает тонким светом, будто его коснулся солнечный луч, прорвавшийся из-под облаков. Свет разливается по ткани, и синий медленно растворяется, уступая место белому. Белоснежное, струящееся, с мягким блеском, с кружевом, которое я раньше не видела, со шлейфом, чуть отстающим от её шага, — платье, которого не было минуту назад, оказывается на моей девочке. По двору прокатываются восторженные ахи и охи.

— Чёртова ведьма, — выдыхает у меня за спиной Анри. — Не смогла удержаться.

У меня перехватывает горло, но я улыбаюсь. Я знаю, что это её дар. Не ловушка, не каприз, а именно подарок: прощание, благословение и признание того, что круг замкнулся и больше не требует крови.

Николь замирает и смотрит на себя, как будто боится пошевелиться и разрушить колдовство. Адам делает шаг и бережно берёт её руку. На миг мне кажется, что у него в глазах слёзы. И я больше тоже не могу сдерживаться, развожу сырость. Старею, наверное. Но всё правильно. Всё ровно так, как нужно.

Церемония проходит, как и должно: клятвы — простые и честные, взгляды — прямые, без игры. Я слышу, как Адам говорит «буду рядом», и вспоминаю, как когда-то он не умел говорить «прости». Помню, как рычал из темноты, как прятался в башне, как пах мокрой шерстью и страхом. И вот теперь — рядом с моей дочерью — стоит мужчина, который научился всему. Не потому что его научили, а потому что захотел сам. И я чувствую, что горжусь им, несмотря на всю нашу историю, на колкости Анри, на шрамы в памяти.

Пир начинается сразу после благословения. Зал вспыхивает огнями, музыка тянет людей танцевать, бокалы звенят. Я сижу рядом с Анри во главе стола и наблюдаю, как мир складывается из мелочей: как Люмьер шепчет что-то Миссис Инкерим, и та смеётся, прикрыв рот; как Чип, уже давно не чашка, а долговязый подросток, гордо несёт блюда; как наши сыновья — Люк и Поль — через стол обмениваются секретными знаками, уверенные, что я ничего не замечаю. Замечаю, конечно, но делаю вид, что нет.

— Смотри, — толкаю Анри локтем, — как Адам держит нож. Всё-таки научился. — Да, — с видом знатока соглашается муж, — а стул двигает всё равно как бочку. Видела? — и тут же, чтобы не ругаться в такой день, наливает мне лимонаду. — Но ладно. Пускай. Если будет плохо себя вести — я ему напомню, что я когда-то капитаном был. И графом теперь тоже.

— Ох, граф, граф, — смеюсь я, — манеры у тебя всё равно те же. Простолюдин ты мой любимый.

Он смотрит на меня теплее тёплого, тянется и целует в висок. — И ты моя.

Мы танцуем. Я кладу голову ему на плечо и позволяю себе немного забыться: пусть ноги сами знают рисунок, пусть в уши льётся музыка, пусть в груди стучит слишком часто. Время расправляется, как парус, и несёт нас по комнате. Мимо пролетает Николь — в белом, в свете свечей, смеётся так, как я не слышала её смеяться с пяти лет. Рядом Адам — наконец-то не скованный, совсем молодой и серьёзный одновременно, он не отрывает от неё глаз. Я ловлю его взгляд — он кивает мне. И этого кивка достаточно.

К полуночи мы ускользаем во двор. Свежее ночное воздух пахнет розами и сладковатыми остатками вина. Гости ещё пляшут, музыка не стихает, но здесь, под звёздами, тише. Анри обнимает меня за плечи, и я вдруг остро чувствую, сколько всего было «до». Сколько страхов, глупостей, отчаяния. И сколько — «после». Мне кажется, я проживаю новую жизнь, хотя старую никто не забрал: она просто стала фундаментом.

И тут над замком вспыхивает первый свет. Тонкая золотая стрелка уходит в небо, распадается на россыпь искр. За ней — ещё одна, и ещё, и сине-зелёные, и белые, и такие, что гремят животом, отзываясь эхом в стенах. Фейерверк взмывает всё выше, расцветает огромными шарами и падает дождём. Люди внизу ахают и аплодируют, кто-то кричит «ура», кто-то крестится, кто-то смеётся до слёз.

Я поднимаю голову и улыбаюсь — небу, судьбе, себе сегодняшней и той, прежней, что когда-то стояла на пороге и думала, что в сказки верить глупо.

— Пусть это будет в последний раз, — шепчу я туда, где прячется тень Волшебницы. — Но… спасибо.

Анри слышит, сжимает мою руку. — Я всё равно буду бурчать на неё, — честно сообщает он. — Бурчи, — отвечаю. — Мы ей всё равно обязаны многим… и ничем.

Мы долго стоим под золотым дождём. Потом возвращаемся в зал — там ещё танцуют, ещё смеются. Николь с Адамом исчезают ненадолго — им простительно — а я по очереди обнимаю всех, кто когда-то был мебелью, а теперь снова люди. Это — тоже чудо, которое не меркнет с годами.

Позднее, когда дом стихает, я сижу у окна в нашей комнате и смотрю на чёрный сад. Над крышей ещё тлеют запахи пороха и сахара, а внизу, на дорожках, блестят осколки конфетти и цветных лент. Мне хорошо. Это «хорошо» не громкое и не бьющее в грудь — тихое, как шелест платья, как вздох свечи, как шёпот «да» у алтаря.

Я думаю о том, что когда-то мне хотелось убежать от этой сказки: слишком много в ней было дикого, детского, ненастоящего. Но сказки — это просто язык, на котором иногда говорит реальность. И если прислушаться, слышишь не заклинания, а людей. Слышишь, как один мужчина учится не рычать. Как другой — перестаёт прятать мягкость за грубостью. Как девочка становится женщиной. Как женщина — матерью. Как дом — домом.

Я гашу свечу, тону в темноте и улыбаюсь. Завтра всё будет по-другому — у нас прибавится семья. У меня появится зять с чудовищными манерами и золотым сердцем, а у Анри — новый повод бурчать по утрам и смеяться по вечерам. Ворота будут пропускать его так же исправно, как пропускали всегда.