Пробуждение ярости - Мелина Боярова Страница 59

Конвой повел меня к выходу мимо гостей и развлекающейся знати, которые провожали осуждающими взглядами и шептались за спиной. Теперь, помимо дикарки, на меня ляжет клеймо заключенной, угрожающей безопасности городища. Тяжесть в груди превратилась в давящую боль, слезы высохли, выжженные отчаянием и пустотой. Тело ломило, и болела каждая клеточка, как будто внутри меня что-то разбилось. Пока шла, я высматривала Андреаса, желая посмотреть ему в глаза. Но он исчез, оставив меня одну разбираться с последствиями его выбора.

Какая-то часть меня не верила, что он предал. Мне казалось, что он пытался меня защитить. Но слова Люта и свиток говорили об обратном. Андреас выбрал долг, собственный род и безопасность городища, а не хрупкое, едва зародившееся доверие между нами. Он сделал выбор, и мне оставалось только горько сожалеть об этом.

Дорога к месту заключения пролегала через главную площадь, где вовсю веселился народ. Среди полыхающих эмоций беззаботного веселья и равнодушия собственное одиночество ощущалось особенно остро. Мы миновали ярмарочные ряды, где смешивался запах выпечки и ароматы трав, прошли вдоль высоких административных зданий, подсвеченных огнями, и приблизились к темному зданию городской тюрьмы. Ее стены, отбрасывающие мрачные тени на мостовую, давили, предвещая беду. Тяжелые ворота, оббитые металлом, с лязгом распахнулись, запуская нас в бездонную пасть каменного чудовища.

Внутри царила гнетущая атмосфера, нарушаемая гулким эхом наших шагов. Сырой затхлый воздух пробирался под кожу, пропитывая ее чем-то плесневелым и гнилостным, будто сама смерть витала вокруг. Надзиратели — угрюмые личности в казенной униформе, встретили нас без единого слова. Их пустые безразличные взгляды смотрели сквозь меня, как на существо, которому не суждено вернуться в мир живых. И от этого становилось еще страшнее и тяжелее.

По темным каменным коридорам и ступеням, уходящим под землю, меня привели в камеру, куда снаружи не доносилось ни звука. Стены каменной коробки испещряли странные рунические символы, от которых исходил еле уловимый холод. Сила, к которой я привыкла, как к собственному дыханию, исчезла, стоило мне оказаться внутри помещения. Меня окружила ледяная пустота, отзывающаяся голодным сосущим чувством, от которого внутренности скручивались в тугой узел.

— Здесь чары тебе не помогут, дикарка, — буркнул один из стражей. — Поняла? — Толкнул меня в спину, так что я споткнулась и бухнулась на жесткую лежанку с охапкой соломы.

Моего ответа не требовалось. Я подняться не успела, как дверь захлопнулась, отрезая меня от внешнего мира. В этот момент предательство Андреаса пронзило меня так остро, словно заново вскрылась рана, которая долго не заживала. Лют искал дитя из пророчества, а боярич связал его со мной, раз передал тот свиток. Вряд ли Скуратову раньше не было известно его содержание или ему подобных документов. Но прежде княжеский проверяющий не мог связать меня с пророчеством. Мало ли деревенских дикарей из разных уголков империи проявляли способности и попадали в школы? Славен тоже из диких, но это не сделало его особенным. Я ведь не хотела выделяться, не стремилась к тому, чтобы привлекать внимание. Но получилось все с точностью до наоборот. С первого же дня меня невзлюбила госпожа Стояна, а все ее козни привели к тому, что Лют Скуратов обратил на меня внимание.

А Андреас? Ему меня навязали, как обузу. Он терпеть меня не мог, уж я это точно знала. Однако нас заставили тренироваться вместе, а происшествие на ночном испытании, поставившее его жизнь под угрозу, невольно сблизило и расположило к доверию. Кто же думал, что он воспользуется этим, чтобы выведать мои тайны? Дура! Сама виновата, что взялась его учить. Но, если бы не согласилась, оказалась в этих застенках намного раньше.

Подавление чар ощущалось, как гнетущая пустота. Тишина внутри усиливала чувство беспомощности, превращала меня в обычного человека, лишенного той необычной силы, которая была частью меня. Я провела рукой по стене, впитывая холод камня. Подавляющие символы гасили чары и вытягивали энергию из пространства. Мое состояние походило на агонию рыбы, выброшенной на берег.

Время здесь текло медленно и вязко, словно густая смола. Чтобы не сойти