Энтогенез 3. Компиляция (СИ) - Дубровин Максим Олегович Страница 217

Глава третья. Почин

— Гюи Робине?

— Да.

— Ваше имя?

— Гюи Робине.

— Истинно ли имя ваше Гюи Робине, рожденный в Лотарингии в семье башмачника, сорока двух лет…

— Истинно…

В душном подвале находилось несколько человек: растянутый на дыбе-станке Гюи Робине, осужденный за чернокнижничество и тяжкое преступление, над ним — инквизитор папской комиссии отец де Воур, в углу — молоденький монах-секретарь с протоколом допроса. Монашек нервничал и постоянно ерзал по скамье и переставлял чернильницу с места на место. Как и положено, были два монаха-доминиканца и еще двое свидетелей из числа горожан. Палачей — тоже двое. Был еще кто-то — осужденному Гюи подсказывало обострившееся за годы военной службы чутье — некто, перед кем заискивал инквизитор и кого боялся монах-секретарь, кто-то, кто хотел оставаться в тени и был заинтересован в скандальном процессе.

— Истинно ли, что в данный момент вы состоите на службе Ордена тамплиеров в степени оруженосца в командорстве…

Краем глаза было видно, что отец Сикар де Воур, регулярный каноник собора Нарбонны, преданный слуга и доверенное лицо архиепископа Жиля Эйслена остановился и промокнул пот с лоснящегося лба белой льняной тряпицей. При этом четки на его руке глухо стукнули — когда инквизитор подходил совсем близко, был слышен едва уловимый аромат их деревянных бусин — запах свежеспиленного кипариса…

— Хей, брат Гюи!

Где-то нестерпимо далеко от белого палестинского солнца слезятся глаза.

— Сегодня послушание грузить кипарис на галеру.

Брат Рене смеется, сверкая белыми, как у мавра зубами:

— Пропитаешься бальзамом, как мумий, и будешь нетленным во век!

Горячий песок хрустит и осыпается под ногами, дробно хлюпают волны о борт тамплиерской галеры. Деревянный трап натужно поскрипывает и прогибается в такт тяжелым шагам. Капитан галеры покрикивает и просит поторопиться. Ноет плечо, сбитое кипарисовыми бревнами до синяков, а от пряного маслянистого духа кружится голова…

Голова кружилась, а распухший язык вязко прилипал к зубам. Вместо яркого неба — тяжелый глухой потолок. Закопченные камни с проплешинами известковых высолов, каждый камень за многие годы пропитался болью и страхом. Хищный, грубо скованный крюк, к которому цепью подвешена железная клетка — Гюи знал, что в таких клетках опускают в реку под лед или поджаривают над костром.

Темная суконная ряса Сикара де Воура опять пришла в движение — каноник ходил взад вперед по камере пыток. Было слышно, как он тяжело пыхтит — инквизитор страдал одышкой. Еще Гюи знал, каким будет следующий вопрос — это был третий допрос за неделю.

— Знакомы ли вы с девицей Луизой Пуйоль, дочкой фермера из Вьёсана?

— Н-не знаю… нет… может быть, видел.

— Правда ли, что вы вступили с девицей Пуйоль в греховную связь, с целью получения от неё ребенка?

— Это ложь. Я — монах.

— …дабы использовать его…

— Нет!

— …дабы использовать его для человеческого жертвоприношения.

— Это неправда!

Инквизитор остановился, снова отер шею и лоб. Кивнул кому-то, стоявшему у ног Гюи — палача у головы тамплиер хорошо видел. Разом заскрипели валики — к ним за веревки были привязаны ноги и руки, и дикая боль пронзила все суставы и жилы. Палач вставил шест-рычаг в углубления валика, надавил на него плечом, валик заскрипел и прокрутился. Вместе с этим стали рваться, трещать суставы и связки.

Глухой стон вырывался из груди, как бы Гюи Робине не пытался стискивать зубы. В ответ свидетели из числа мирских громко зашептались. Один спрашивал, чувствует ли боль сидящий внутри осужденного бес, второй невпопад отвечал, что чернокнижник может вылечиться разрыв-травою.

Сикар де Воур взмахнул пальцем, и палачи ослабили напор. Веревки, а вместе с ними натянутое тело Гюи провисли. Но боли не стало меньше. Вывернутые суставы начали распухать, наливаться кровью, и пульс в них застучал набатом. Наоборот, перетянутые веревочными петлями стопы и кисти рук стали покалывать и неметь, будто их вовсе нет. Зато теперь можно было дышать… и отвечать на вопросы.

— Item, — инквизитор убедительно наклонил голову: — Будете ли вы отрицать, что были в мае сего года на ферме в деревушке Вьёсан?

— Да, я сопровождал сержанта Боле по вопросу о ссуде фермеру Пуйоль, а также сбору пожертвований в соседних деревнях на строительство Собора святого Юста в Нарбонне.

— Общались ли вы с дочерью фермера Пуйоль?

— Нет.

— Присутствовали при её родах?

— Нет.

— Будете ли вы отрицать, что имели блудный контакт с девицей Пуйоль и оставались с ней на ночь?

— Последние пять лет я ночевал только в дортуарах средь братьев.

— Вот-вот! Девица Пуйоль утверждает, что, совершая паломничество с тетушками и сестрой, остановилась в вашей комтурии на ночлег в марте прошлого года.

— Орден служит паломникам и Христу… в комтурии постоянно странники, гостиница на двадцать мест и отделена от братьев. Тем более, по уставу, данному Великим Магистром Гуго де Пейеном, в спальне круглосуточно горит свет.

— Так вот, девица Пуйоль, обвиненная в незаконном материнстве до брака, указала на суде, что вы овладели ею силой. Преступление было совершено на рассвете перед началом заутрени. А именно — на конюшне комтурии, куда вы заманили девицу обманным путем. Вы обещали девице английских кружев, десять денье и платок.

Тут уж Гюи не выдержал, и лицо его исказила горестная усмешка:

— Отец де Воур, до родов прошло больше года.

Инквизитор поморщился и сделал палачу знак пальцем. Тот послушно зашаркал к жаровне, черпанул совком тлеющие угли и так же равнодушно высыпал их на грудь и живот осужденного. Тамплиер закричал, тело его забилось волнами судорог, от этого большинство углей соскользнули на пол, но некоторые остались, прожигали изодранную рубаху и въедались в кожу, оставляя на ней белые, с желто-черной серединой пятна. От каждого движения развороченные суставы простреливала адская боль. Запахло палеными волосами и плотью. Молодой секретарь стыдливо спрятал глаза в протокол, а инквизитор машинально прижал потную тряпицу к носу. Однако, замечание тамплиера отвлекло его от неприятной процедуры пытки и направило мысли к сферам, куда более интересным. Сикар де Воур замер, безучастный взгляд его сосредоточился и остановился на чем-то далеком и невидимом для остальных. Инквизитор поднял длинный белый палец кверху и с заметным увлечением заговорил — напыщенно и велеречиво:

— Природа женского тела доподлинно не известна науке, сие есть творение Господне, и оно подвержено влиянию стихий. Однако, обратившись к умам древним и по разумению вещей нас далеко обходящим, заметим, что сам Гиппократ, который был не только научным светилом, но и великим практиком, несомненно, в творении своем «De alimento» указывает, что ребенок вполне может родиться от матери через год, после совершенного ею зачатья. О том же в «De die natali» говорит Цензорин, чей авторитет для нас непререкаем…

Короткая передышка. Угли на груди и животе перегорели и остыли. Ожогов Гюи не чувствовал, они словно омертвели. Зато покрытую волдырями кожу вокруг них жгло нестерпимо.

Гюи попытался повернуть голову набок. Сделать это было немыслимо тяжело, но теперь его взгляд охватывал угол стены, начисто выметенный каменный пол и даже крысиную нору за ножкой скамьи. Еще кусок яркого пятна жаровни с тлеющими углями — чуть в стороне просыхали свежие поленья, и подол рясы инквизитора в мягких тапочках на подагрических распухших ногах. Правый тапочек был сильно стоптан и измазан сбоку известкой.

— Певец истории Гомер, в том месте, где Посейдон, как вы знаете — демон вод, совращает невинную нимфу…

Упоминание о совращенной нимфе напомнило инквизитору, что он уже изрядно отвлекся от темы, отец де Воур тряхнул головой, нахмурился и возвратился к процедуре допроса: