Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев Страница 93

Тут он замялся и посмотрел на верстак.

— ...У нас более нет времени про всё это читать. Скажу больше: чтение может затянуться, потому что Выродок в данный момент отчаянно ищет выход из сложившейся ситуации. Он будет растягивать текст, на неделю, на две, а потом, может быть, начнёт заново. Согласно моим данным, Валеру спасут дети Выродка и увезут в селение, но, если подумать, это никакое не спасение, а только жалкая отсрочка. Он должен умереть там, но проснуться обязательно в Офире. А следом за ним Выродку придётся вернуть Дениса. Безусловно, я затеял опасную авантюру, но придёт время, и вы скажете мне спасибо. А сейчас...

Кукла положила свою руку на плечо электронщика.

— Афанасий. Вы должны отнести передатчик наверх, выйти из дома и дойти с ним до края поля.

Глава 33

Всё утро Фёдор Михайлович возился на одном из своих многочисленных складов: перебирал всякую полезную рухлядь, сортировал, раскладывал, решал, что выкинуть, а что ещё пригодится. Надо же себя было как-то занять на время незапланированного обета трезвости. Но вообще, если честно, скучал. Очень хотелось пива, а если конкретно — Мартовского, но не такого, как сейчас делают, а того самого, из тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. Хорошее дело тогда провернули, целую бочку на двоих с Николаичем, а потом на танцы с медичками. И ведь никто не лопнул. Три дня отмечали, помнится, и три ночи. А что за дело тогда было?

На глаза попался небольшой чемодан, опечатанный страшными и строгими бумажными печатями с сургучом. Пенсионер рассеянно покрутил его, проверил замки и смертельные проклятья, на всякий случай пощупал ручку. Между пальцев проскочила электрическая искра. Ну да, защита хорошая. Вызывает мгновенный инфаркт, паралич конечностей и эффект ложного аппендицита. Заговоры ещё со времён НКВД, что-то стёрлось, а что ослабло, только на хрена его так упаковывали, словно бы там спрятан опасный артефакт? Все опасные-то он давно на нижние этажи переправил, да и в описи имущества про такой чемодан ни слова. Фёдор Михайлович поднял голову, задумчиво посмотрел на потолочный светильник. Как бочку выпили — он помнил, а почему выпили? Совсем память никудышная стала. Может, оно и к лучшему?

Руки сами собой принялись шарить по обшивке чемодана, обрывая печати, пенсионер отстранённо пялился на свет и мучительно вспоминал. Когда его пальцы коснулись холодного металла, из которого были сделаны замки, он припомнил труп, найденный на дне пивной бочки, и массовое отравление рабочих завода «Уралмаш». Почти двести человек погибло, а потом всё списали на эпидемию гриппа. Ну а Восьмой отдел по горячим следам списал в расход целый ведьмачий выводок. Правильно, нечего было травить рабочий класс. Хорошее было время, с шушерой не церемонились. Это сейчас их диаспоры творят что хотят, а тогда всем советским ведьмакам пришлось несладко. Тишина потом была, как на кладбище.

Замки щёлкнули, чемодан открылся.

Достоевский проверил свои руки и облизал почерневшие от проклятий пальцы. Пройдёт. Жжётся немного, но убить его такой ерундой крайне сложно. Так-с, а что у нас в чемодане опасного? Наверное, оружие?

К его удивлению, в чемодане лежала одежда. Мышиного цвета полувоенный френч с накладными карманами и золотыми пуговицами и такого же цвета галифе.

— Сталинка, — щупая ткань, озадаченно бормотал Фёдор Михайлович. — Первая модель костюма-оберега для высших партийных чинов. Только зачем её так упаковали? Ну-ка, а что под штанами, ремень, что ли? Ого, да это же штучная работа.

Из-под галифе обнаружился ремень с простенькой на вид, но весьма дорогой бляхой. Таких блях, он знал это точно, было всего семь, и принадлежали они потомственным московским дворникам, работавшим до революции на Восьмой отдел. Да и материал, из которого был сделан ремень, стоил весьма недёшево. Настоящая чёртова кожа. Она куда надёжнее любого договора. Сдерёшь с чёрта шкуру — и он до скончания веков будет ходить за тобой как привязанный, поэтому и говорили раньше, что дворникам сам чёрт был не брат. Ну а может, сами черти слухи и распускали. «Не брат ты мне, дворник с улицы Чертольской, Покровской, а потом уже, хе-хе, и Пречистенской». Интересно, за сколько такой раритет продать можно?

Достоевский отложил ремень в сторону, поискал ещё, нашёл фуражку, упакованную в газету «Красная звезда» за декабрь 1951 года, а кроме того — солдатский кисет и курительную трубку изогнутой формы, вроде той, что любил покуривать лично товарищ Сталин. Трубка насторожила особенно, пришлось даже вызвать дух одного знакомого еврея, разбирающегося в таких вопросах. Тот проверил и попросил не делать ему нервы. Подделка, мол, но очень хорошая, изготовлена из сугубо отечественных материалов, а тот, кто заказывал, — обыкновенный фраер, подхалим и шлимазл. Но, с другой стороны, сообщил дух, табак в кисете хоть и пролежал более полувека, но всё ещё пригоден для раскурки, и если подумать, у него найдётся живой племянник, которому подойдут и френч, и табак.

— Денег-то хватит у твоего племянника? — проворчал пенсионер, которого после этих слов натурально стала душить грудная жаба. — Знаем мы вас: табак по обычной цене, а одёжку в придачу попросите. А ну вали отсюда.

Он щёлкнул пальцами, изгоняя предприимчивого призрака, а затем ему в голову пришла замечательная мысль.

«Примерю на себя френч и, если подойдёт, в таком виде приду к обеду. Вот смеху-то будет», — подумал он.

Довольный своей задумкой, Фёдор Михайлович неторопливо убрал вещи обратно в чемодан, запер склад на замок, поставил на дверь защитную печать и, насвистывая, пошёл к лифту. Минут через десять он расположился на втором этаже дома, в том углу, где обычно ночевал Афоня, и, воспользовавшись его отсутствием, устроил небольшой срач. Старику показалось мало просто надеть на себя китель и брюки, — разоблачившись до рубашки, он притащил наверх тазик с тёплой водой и принадлежности для бритья. Уж выходить к столу — так красивым. Тазик он поставил на тумбочку, над которой висело прямоугольное зеркало, приготовил кружку, помазок, но когда стал взбивать пену для бритья, вдруг занервничал и пена полетела в разные стороны. Кружка с помазком выпала из рук, а Достоевский бросился к чемодану.

— Да где же? Где оно?!! Старая ты калоша! — ревел он, копаясь внутри и разбрасывая вокруг себя вещи. — Совсем памяти никакой! Ага, вот!

Руки вновь задрожали, словно от перенапряжения. Они сжимали почтовый конверт