Истории старого Дома продолжаются - Юлия Чернухина Страница 70

– Дом, ты как? – первым делом спросила Сова у Дома, который она очень любила.

Дом ответил бодрым скрипом и заодно объяснил, что его больше никто не рвет на части. И, кажется, ему тогда это просто показалось.

– Когда кажется, креститься надо! – язвительно начала Сова и тут увидела барахтающуюся на крыльце щуку. Дом не давал той упасть в воду.

– А ты что здесь делаешь? – удивилась Сова. – Обедать вроде рано еще.

Услышав слова Совы, щука окончательно впала в транс и отключилась.

– Нет, ну а что я такого сказала-то? Подумаешь, про обед упомянула. Да кто же знал, что она все понимает? – искренне удивлялась Сова, забыв слова Федора о том, что с их приездом магический фон так усилился, что повлиял на окружающую природу.

Щука тем временем не без помощи заботливого Дома пришла в себя. Она забилась о доски крыльца, но Дом ее успокоил и объяснил, что она, щука, никакого отношения к обеду не имеет. Щука немного пришла в себя.

Сова, правда, все не могла успокоиться.

– Вот ты мне скажи, – обратилась она к щуке, – как ты сюда попала?

– Как-как! – неожиданно сказала щука. – Щидела щебе в жашаде на каращя – каращ тут жирный! – и вдруг на меня напала какая-то плавающая глыба. Ну я жубами и хватанула, по привычке. А тут глыбу тряхнуло, и я половину жубов в бревнах оштавила, – пожаловалась щука.

Сова только сейчас заметила, что та шепелявит. И пожалела неудачливую хищницу.

– Что ж, – сказала Сова и бодро произнесла: – Мы все испортили, мы и починим!

Дом протестующе заскрипел: мол, кто это мы? Мол, если бы не Сова, ничего бы и не было.

– Не мелочись, – недовольно поморщилась Сова на слова Дома. – Сейчас все будет в ажуре.

– Ты што, хочешь, штобы у меня жубы вообше череш один ошталишь?! – с ужасом спросила щука Сову.

– Это почему еще? – удивилась та.

– Так «в „ашуре“». «Ашурные» ведь жначит, што все в дырошку, – прошепелявила щука, которая потеряла уже всякую надежду на удачный исход.

– Какая ты меркантильная! Зубом больше, зубом меньше – какая разница? Да шутю я, шутю, – быстро добавила Сова, видя, что щука опять собралась в обморок.

Дом недовольно попенял Сове на отсутствие у нее чувства юмора и поторопил с исцелением. Сова послушалась и произнесла нужное заклинание. Но это была бы не Сова, если бы заклинание сработало обычно.

Через минуту щука поинтересовалась, уже перестав шепелявить:

– А что, эти зубы в воде-то не заржавеют?

– Не боись. Они из специального состава, – бодро ответила Сова. – Ну как, нравятся?

– Немного непривычно, – созналась щука. – Но если не заржавеют, то супер. А теперь… можно меня обратно в воду? Может, дождусь все-таки своего карася.

– Да без проблем.

Сова хлопнула крылом, и щука улетела в заводь.

– Почти на то же место, с которого ты ее согнал, – похвасталась Сова Дому.

Дом одобрительно заскрипел и попросил Сову больше не мешать ему наслаждаться плаванием. Сова надулась и, бормоча под клюв что-то относительно того, что ее никто не ценит, ушла обратно, досыпать. Дом, довольный, что все закончилось, и закончилось хорошо, начал опять свои кульбиты на воде.

Тем временем Ворон летал по тайге недалеко от избушки Федора, все пытаясь найти при свете дня ту поляну с папоротниками, где они видели цветок. Но папоротники то ли попрятались, то ли при дневном свете не хотели показываться на глаза – Ворон так и не понял. Поляну он не нашел.

Сев на ближайшую ветку отдохнуть перед полетом обратно, Ворон сквозь ветви увидел впереди, что деревья становятся не такими густыми. Даже стал виден просвет между стволами.

«Ага, – решил Ворон, – все-таки я тебя нашел!»

С этой мыслью он рванул с ветки так резко, что чуть крыло не потянул.

Ворон летел на просвет, и деревья расступались перед ним. Если бы кто-нибудь спросил у Ворона, зачем ему нужна та поляна, ответить ему было бы нечего. Скорее всего, сыграло любопытство: что на той поляне, такой страшной ночью, может происходить днем? Может, что-то интересное? Да и поговорить с неадекватным цветком папоротника было бы любопытно. Днем. А, как говорится, кто ищет, тот всегда найдет. Особенно на свою голову. Или на другую часть тела.

Ворон вылетел из чащи леса на довольно просторное место. Оно сплошь было покрыто изумрудной травой и цветами, которые походили на ромашки. Такую красоту Ворон видел впервые. Цветки у ромашек были крупными, яркими. И еще пахли. Ворон как-то сразу забыл, что на ночной поляне росли одни папоротники. А здесь ни одного не было.

Он опустился на краю поляны и решил немного отдохнуть перед обратной дорогой. И чем дольше Ворон смотрел на цветы, тем сильнее они ему нравились.

Вдруг он почувствовал, что его что-то тянет за хвост. И довольно сильно. И довольно больно. Ворон хотел оглянуться, но не смог: голову ему обвил стебель одной из ромашек. Ворон хотел крикнуть заклинание, но и клюв оказался обмотан тем же стеблем. У Ворона расширились глаза, когда он увидел приближающуюся к его голове ромашку, в центре которой красовался частокол зубов. При этом она умудрялась зазывно улыбаться.

Зрелище было настолько жуткое, что Ворон потерял сознание.

В это время Отрывкин и Федор закончили делать отвар для окончательного исцеления Отрывкина.

– Ты добавь туда еще несколько капель своей живой воды, – посоветовал Федор, – с поправкой на свою магию.

Отрывкин согласился и капнул живой воды. Над отваром появился розоватый дымок, который вскоре рассеялся.

– А долго ждать? – спросил Отрывкин, поймав себя на мысли, что ему будет грустно расставаться и с Федором, и с его таежным уголком.

– Отстояться должен. Да не волнуйся, сразу поймем, когда он готов будет, – успокоил Отрывкина Федор.

Тут Отрывкин потянул носом и заявил:

– С Вороном беда. Спасать надо.

Федор настолько привык к магии Отрывкина, что даже не удивился.

Они вместе выбежали из избушки и сразу наткнулись на Манюню, которая умиротворенно принимала солнечные ванны – Отрывкин сказал, что ей это полезно.

– Манюня! – с ходу крикнул Отрывкин. – Заводись! Ворона найти надо.

– Раз надо, значит, надо. – И Манюня сразу исчезла.

Не раздумывая, друзья бросились по реактивному следу, который оставила Манюня. Через секунду они телепортировались на поляну, усеянную ромашками, у которых вместо сердцевины был огромный частокол зубов.

У самого края лежал Ворон в бесчувственном состоянии, а ромашки хищно опутывали