Тот, кто видит долги - Павел Белянов Страница 7

И Марек знал, что ждать придется недолго.

Глава третья. Приманка

Марек не спал в эту ночь. Сидел на табурете, смотрел на жетон, потом на записку, потом снова на жетон, и часа в два ночи заставил себя встать и заняться делом, а не сидеть столбом.

Первым делом двери. Он проверил оба замка руками, потом фонариком осмотрел скважины изнутри и снаружи. Ни царапины, ни следа отмычки. Замки были такие же старые и упрямые, как весь дом, их и хороший медвежатник ковырял бы минут двадцать под дверью, а соседи у Марека были из тех, кто на любой шорох липнет к глазку. Никто не липнул. Марек спросил бы соседку с третьего, но время было не то, да и завтра она забудет половину вечера, у нее так всегда после капель валерьянки.

Окна. Он жил на пятом, водостоков рядом не было, а на подоконниках лежала пыль, ровным слоем, без единого следа.

Значит, ни дверью, ни окном никто не заходил. А кто-то заходил.

Марек сел за стол и достал тетради. Не самую старую, восьмилетней давности, ту он уже смотрел, а другие, куда записывал не дела, а всякое, что узнавал по ходу, слухи, странности, что не пригодилось сразу, но могло потом. Он листал, водя пальцем по строчкам, пока не наткнулся на нужное.

Заем присутствия. Он сам объяснял его клиентам десятки раз. Берут, когда хотят, чтобы их не заметили, забыли о встрече, не узнали в лицо. Обычно на вечер, на час, прошмыгнуть мимо кого-то неудобного. У Марека в тетради был записан случай трехлетней давности, парень взял такой заем на всю ночь, чтобы обчистить склад бывшего начальника. Его и правда никто не видел, ни камеры, ни сторож, будто той ночью его вовсе не было на свете.

А расплата потом пришла подло. Парень разучился чистить зубы. Не забыл, что надо, а забыл как. Стоял по утрам перед зеркалом со щеткой в руке и не понимал, с чего начать, куда вести, зачем. Руки не помнили движения, которое человек делает с трех лет и до смерти не думает о нем. Его пробовали учить заново, жена, потом врачи. Не вышло. Тело приняло, что этого оно больше не умеет, и все. Марек тогда записал это и приписал внизу одну строчку, для себя: она берет не то, чего много, а то, без чего стыдно жить.

Если такой заем взять не на час, а на минуту, ровно чтоб войти в чужую квартиру, положить вещь на стол и выйти, замки и глазки соседей ни при чем. Тебя попросту нет для этого дома, пока ты внутри. Дверь и отмычкой открывать не надо, толкни, если поддается. А старую дверь Марека и толкать бы не пришлось, там давно разболтался язычок, он знал и все равно не чинил.

Он посидел, глядя в стену. Значит, второй умел не только вязать узлы, как он. Второй умел брать заем так тонко, что Мареку и в голову не приходило. Или просил у Силы точнее, чем просил сам Марек. А может, второму, как и Мареку, Сила давала кое-что даром.

От этой мысли стало совсем нехорошо.

Марек убрал тетради, налил чаю, третий за ночь, и стал думать не о том, как второй вошел, а о том, что делать дальше. Сидеть и ждать нового жетона на столе он не собирался.

Ниток было две, и вели они в разные стороны, но, может, только на первый взгляд.

Первая: кто-то ходит по кафе и роняет людям в голову мысль занять у Силы, а после не остается лицом в чужой памяти. Костя встретил такого месяц назад, в забегаловке у промзоны.

Вторая: второй, который снимает и трогает чужие долги, знает о Мареке то, чего не знает никто живой.

Обе нитки касались людей, что умеют уходить незамеченными. Марек давно приметил, что совпадения в его ремесле редко бывают пустыми, Сила скупа на лишние узоры. Поймать второго напрямую не выходило. Оставалось зайти с другого конца, найти того, кто ходит по кафе, и посмотреть, куда потянется его нить.

Утром он позвонил Косте.

— Кафе, — сказал Марек без предисловий. — Где вы с тем человеком встретились. Название, адрес, что помните.

Костя долго вспоминал, путался, потом назвал место у промзоны, забегаловку почти без вывески, одно название на окне, наполовину облезшее.

— А зачем вам? — спросил Костя. — Он же… не опасный вроде. Обычный.

— Обычные так не делают, чтоб их не помнили, — сказал Марек и положил трубку.

Кафе называлось «Уголек», хотя углей там сроду не жгли. Обычная столовка с претензией. Марек пришел к обеду, сел так, чтоб видеть вход и оба ряда столиков, взял чай, который пить не собирался, и стал ждать.

Ждать пришлось три дня.

Он приходил в одно время, садился на то же место. К вечеру третьего дня он знал это место наизусть. «Уголек» был из тех мест, где свет горит, а светлее не становится. Лампы под потолком были желтые, старые, две из шести перегорели, и хозяин не менял, так что половина зала всегда сидела в потемках. Пахло пережаренным маслом и мокрыми куртками. Клеенка на столах липла к локтям. Днем заходили работяги с промзоны, ели молча и быстро, глядя в тарелку, а к вечеру народ вымывало, и оставались те, кому некуда идти, кто тянул остывший чай, лишь бы не домой. Официантка, толстая, усталая, к третьему дню стала звать Марека милым и один раз молча долила ему кипятка, ничего не спросив. В таком месте человек, которого не хочется запоминать, был бы совсем незаметен. Марек это понял и стал смотреть не на лица, а на то, от чего отводят глаза.

Ждал он второго, а первым его нашли по работе.

На второй день сидения в «Угольке», в обед, зазвонил телефон. Номер незнакомый. Марек вышел на крыльцо, чтоб не говорить при людях.

— Мне вас Нина Львовна дала, — сказал женский голос, немолодой, тихий. — Которой вы с внуком помогли. Я ее по церкви знаю. Меня Тамара зовут. Марек, миленький, я не знаю, к кому еще.

Он хотел сказать, что занят, что не сегодня. Но женщина уже плакала в трубку, беззвучно, только дыхание рвалось, и он записал адрес.

Тамара жила в частном секторе на краю города, в маленьком доме за покосившимся забором. Внутри было чисто, бедно и очень тихо. На