Время живое и мертвое - Роман Голотвин Страница 67

Костя смотрел в пол. Потом медленно поставил бутылку на полку в витрине.

– Они знают про вас, Сергей Саныч. Меня… В общем, я жив только потому…

– Я понял. Прощай, Костя.

Сердце рвалось внутри, так жутко обидно было слышать все это, видеть его растерянное и жалкое лицо, слушать объяснения. С каменным лицом, стиснув зубы, Часовщик пошел по проходу к дверям.

– Сергей Саныч! – крикнул вслед Костя, и его голос опять сорвался. – Генераторов всего три, и они новые, другие совсем… И я не знаю, где они, но там защита…

Старик вышел из магазина, тяжело дыша. Проспект шумел перед ним, мигал огнями, машинами. По фонарному столбу текла искрящаяся слизь. Подавив внезапный рвотный позыв, Часовщик дошел до угла дома, оскальзываясь на нечищеном тротуаре, свернул в проход между домами. Здесь он отогнул рукава, скрестил руки, берясь за циферблаты, вдавил коронки и прыгнул прямо в черноту открывшегося в воздухе проема.

Глава 30

Сирены Титанов

Они уже час сидели в кофейне на Белорусской и наверняка напоминали влюбленную парочку, которая то ли выясняет отношения, то ли решает, как жить дальше. Последнее было ближе к правде: разговор, то затихая, то снова взрываясь, шел о том, что делать. Дашка злилась и пыталась аргументировать. Мишка грустно смотрел на нее и совсем неуместно думал, какая она все-таки замечательная. Впрочем, можно думать такие вещи и говорить совсем другие. Например, Щербинин не хотел возвращаться домой, а Торгаева настаивала, что он должен. Крошечный зальчик с окном в полстены был для середины дня традиционно пуст. Пахло шоколадом и почему-то сигаретами: видимо, кудрявая девица-бариста, что торчала из-за стойки этакой тощей вешалкой в униформе, тихонько покуривала, пока не было посетителей. Мишка морщился – ему не нравился запах, – Дашка истолковала все по-своему.

– Ну вот ты идиот? – горячилась она. – У тебя родители седые уже, наверное.

– Они не знают, где я, значит, никто их не тронет. И пусть пока так и остается. Ты понимаешь, что я не могу даже просто прийти и все объяснить?!

«Пш-ш-ш», – сказала кофемашина за стойкой, и Щербинин досадливо оглянулся.

– Во-первых, никто не поверит, даже если я начну им демонстрировать все эти трюки с часами, – заговорил он тише. – Ну реально, взрослые очень тугие в этом смысле. А, нашелся? Отлично! Запереть его, чтобы больше не сбегал. Думаешь, я родаков своих не знаю?

– Не запрут же, а школа? Да и кто их тронет?

– Те же, кто деда тронули. И попросили передать, чтобы я сам пришел и сдался, иначе будет хуже. … – Мишка выругался, запоздало вспомнив, что вообще-то Дашка тут и он сам не любит ругаться. Сморщился. – С них станется!

По недоумению Дашки понял, что сказал что-то непонятное: а, ну да, дедовыми словами выразился. Пришлось объяснять, как он понимает слово «станется». Она улыбнулась немного натянуто, кивнула. С темы соскочить не удалось.

– Ну, тебе надо появиться хотя бы, – сказала Даша, – или позвонить, сказать, что ты не пропал.

– Да зачем? Мам, пап, я жив-здоров, со мной все хорошо, пока? Только еще хуже будет.

– Да не будет!

– Точно будет! Мама у меня знаешь какая? Всех на уши поднимет: и полицию, и МЧС. И скрываться придется уже от всех подряд. А я, видишь ли, выгляжу теперь совсем как раньше. Меня по всем базам сразу пробьют.

Дашка взяла его за руку, и он замолчал.

– Ты выглядишь… – ей хотелось сказать больше, но слова не подбирались. – Лучше, чем вчера. Мне нравится. Опять привыкать.

Это был необычный для нее опыт – говорить и балансировать на краю, стараясь не свалиться в нечаянное признание, не проговориться, и в то же время не оттолкнуть. Зачем так было нужно, она не понимала и делала это инстинктивно.

– Ты послушай, надо как-то передать, намекнуть. Тебя нет больше недели! Они же переживают, каждый день, наверное, просыпаются и думают про тебя.

– Да прям… – но Мишка знал, что это правда: родители переживают. Он старался гнать эти мысли, и первые дни это удавалось – тогда голова была другим занята. А теперь как-то все… Мама представилась ему как тогда, в детстве, когда он спрятался в шкафу, а она его не нашла и стояла у окна, кусала губы. Сколько ему было тогда? Десять? Родители искали его уже почти три часа, и глупо было вылезать из шкафа, где он играл в старую PSP, вырубив звук. Получил бы тогда точно. И он сидел, стоял, лежал внутри, разрываясь между чувством вины и досадой, что так глупо вышло. А мама вошла в его комнату, прошла к окну, трогая одежду, набросанную на спинку стула, такая несчастная, задумчивая, и просто стояла, смотрела в окно. Потом повернулась. Такой он запомнил ее. Растерянной. Будто вот-вот заплачет. И не выдержал, выскочил из шкафа.

Дашка про что-то говорила, и он прислушался.

– …и, главное, тебе проще будет, потому что и от города подальше, где все эти бродят… А потом я к тебе приеду, хочешь? Новый год встретим, здорово же? А здесь где ты жить будешь, опять по подвалам и лестницам?

Это она уже придумала его отправить к себе на дачу в Подмосковье – мать драконов, добрая душа.

– Я должен здесь остаться, Дашкин. Найти кое-кого, понять, что происходит и что дальше делать, – сказал он твердо. – Ты домой возвращайся, сиди тихо. Все как обычно, словно меня не знаешь.

– Да в смысле не знаю? – возмутилась Торгаева. – А ты? А как нам связь держать?

– Надо подумать. По телефону вряд ли: я от него избавился, хотя надо бы какой-то простенький. Или нет? Он же, наверное, с часами вообще работать не будет. Ну, значит, старым дедовским способом. Записками, знаками – придумаем. Ты же тоже под колпаком, думаешь, они не придут к тебе? Запросто. И я боюсь, они не просто спрашивать будут. Поэтому чем меньше знаешь…

У Дашки заалели щеки, но она проглотила этот внезапный порыв благодарности.

– Я не боюсь, – уверенно сказала она.

– Вообще не сомневаюсь. Но я боюсь, – Мишка помахал рукой девушке-бариста и хитро глянул на Дашку. – Капучино возьмем?

Кофе пили, задумавшись. Молчали.

За Дашку на самом деле он почти не боялся: в ней непостижимым образом чувствовался стержень, который не так легко сломать. И потом, никто не знает, что ей известно, а что нет. Маловероятно, что ее используют против него. Тем более после того, как они должны разойтись. И где-то совсем в глубине