Тот, кто видит долги - Павел Белянов Страница 60

Марек сидел за столом.

— Теперь про девочку спрашивай, — сказала Марта. — Раз приехал.

Он спросил.

Он спросил то, за чем ехал двенадцать километров по грязи: чем это кончается для таких, как они.

Марта долго молчала.

— Он тебе сказал, что вы одно дело делаете, — начала она. — Он не врал.

— Врал.

— Не врал, Марек. — Она впервые назвала его по имени. — Ты просто пока разницу видишь, а разница в скорости, а не в дороге. Дорога у вас одна.

— Объясните.

— Ты думаешь, она вам дар дала? — Марта наклонилась вперед. — Она не дает. Она берет. Она подобрала тебя на бетоне, и с этой минуты она тебя берет — по кусочку, по годику, по человеку. Ты сколько работаешь?

— Пятнадцать лет.

— И что она с тебя за это время сняла?

Марек открыл рот и закрыл.

— Привязанность, — сказал он. — Я не могу… у меня нет никого. Не потому, что не хочу. Мне вынули.

— Раз, — сказала Марта.

— И память обо мне. Я месяц назад отдал свое место в памяти у всех, кому помогал. Триста человек.

— Два. — Она смотрела ему в глаза. — Дальше сам считай. Сколько тебе осталось-то, если так пойдет? Ты каждый раз отдаешь по куску себя, потому что тебе людей жалко, а она берет и не спорит. Она за этим и подбирает нас на дне, Марек. Не помогать. Она из нас растит.

— Что растит?

— Себе подобных, — сказала Марта. — Ты своего старика видел? Который у меня во дворе стоит и еле дышит?

Марек напрягся.

— У него лица нет, — сказала Марта. — Его никто не помнит. У него руки нет, у него годы отняты, у него имя забрано, он сам себя не знает как звать. Он еще ходит и говорит, а по нитке он уже наполовину там. Он через год-два будет как Игнат, только он от голода помрет, потому что не станет жрать людей. Он лучше сдохнет.

— А Игнат стал.

— А Игнат стал, — сказала Марта. — Он ту же дорогу прошел, только его в самом начале криво вытащили, он и пошел быстрее. И теперь он не человек. Он не злой, Марек, вот что страшно. Он просто уже другой. Как волк не злой, просто голодный.

Она замолчала.

— И это со всеми нами будет, — сказала. — Со мной тоже. Я вот сижу тут, коз держу, дар не трогаю двенадцать лет — и все равно чувствую, как оно потихоньку идет. Я забываю слова. Я недавно три дня не могла вспомнить, как называется то, чем гвозди забивают.

— Молоток.

— Молоток, — согласилась Марта. — Три дня. Просто у меня оно медленно, потому что я не работаю. А ты работаешь. У тебя пойдет быстро.

Марек сидел и смотрел в стол.

— Поэтому вы бросили, — сказал он.

— Поэтому.

— И не помогаете никому.

— И не помогаю. — Марта откинулась. — Ты меня за это осуди, я разрешаю. Я сижу тут в клетке с козами, а по области люди сохнут. Я это знаю. Я каждый день с этим встаю. — Она помолчала. — Только выбор у меня был такой: или я помогаю людям и через двадцать лет сама начинаю их есть, или я сижу тут и не помогаю. Третьего мне никто не предложил.

Марек поднял голову.

— А девочка? — спросил он.

И вот тут Марта отвела глаза.

Первый раз за весь разговор.

— Говорите, — сказал Марек. — Я за этим приехал.

— Не понравится.

— Говорите.

Марта встала, подошла к окну, посмотрела на свой двор.

— Мы все идем туда, — сказала она. — А она оттуда пришла.

Марек не понял.

— Ты вот подумай, — сказала Марта, не поворачиваясь. — Мы с тобой и старик твой — мы люди, из которых потихоньку вынимают человека. Мы начали тут, на этой стороне, и нас тянет туда. Это долгая дорога, на всю жизнь.

— А она?

— А она родилась половиной там, — сказала Марта. — Ее выловили младенцем, она двенадцать лет пролежала наполовину на той стороне. Она там жила, Марек. Она мне через тебя передает, что помнит чужие старые нити в темноте.

— Помнит, — сказал Марек. — Она говорит, там кто-то есть. Много кого.

Марта повернулась.

— Так вот, — сказала она. — Она уже стоит там, куда мы с тобой будем идти тридцать лет. Она с этого начала. Она с рождения ближе к тому, чем стал Игнат, чем ты, я и твой старик, вместе взятые.

Марек сидел.

Ему стало холодно, по-настоящему холодно, как на улице.

— Она ребенок, — сказал он.

— Она ребенок, — согласилась Марта. — Хороший, наверно. Ты ее любишь, я вижу, у тебя лицо меняется, когда ты про нее говоришь. И это тебе, кстати, подарок — ты ж говорил, что тебе привязанность вынули, а ее вон полюбил. Значит, не все вынули.

— Что мне с ней делать?

— Не учи ее брать, — сказала Марта. — Никогда. Ты ведь ее уже учишь смотреть?

— Смотреть учу. Брать запретил, у нее отключки.

— Отключки — это хорошо, — сказала Марта твердо. — Это ее и держит. Пока она валится с ног от каждого раза, она не сможет привыкнуть. А привычка — вот с чего все начинается, Марек. Не с зла. С привычки взять, когда надо помочь.

Она подошла и села напротив.

— Не давай ей войти в это, — сказала. — Пусть смотрит, если уж видит, никуда не денешься. Но не давай работать. Найди ей школу, соседей, кошку, парня через пять лет, ссоры, обиды, все это глупое человеческое. Пусть у нее будет столько человеческого, сколько влезет. Это единственное, что тормозит.

— Это работает?

— Немного. — Марта посмотрела на него. — На тебе же работает. Ты почему медленнее идешь, чем старик? Потому что у тебя в доме четыре человека и ты за них цепляешься. А он один, у него никого, кроме тебя, и он гаснет.

Марек долго молчал.

— Поедемте с нами, — сказал он наконец.

Марта засмеялась. Смех у нее был короткий и сухой.

— Я ж тебе показала, — сказала. — Я до калитки дойти не могу.

— Мы вас вынесем. На руках.

— И что дальше? — Она перестала смеяться. — Ты меня вынесешь, а он меня вспомнит, как только я со своей земли сойду. Вот в чем цена, парень. Тут он меня не помнит. А там — сразу.

Марек замолчал.

— Так что нет, — сказала Марта. — Я тебе рассказала, что знаю. Про Игната больше не спрашивай, я его вслух назвала один раз и уже жалею. Дальше сами.

Она поднялась, давая понять, что все.

У порога