Дом со странностями - Аня Саврасова Страница 35

— Кажется, я все понял.

14. Я дошла до ручки

16.05.26, суббота.

Мой режим дня окончательно полетел к чертям. Если бы я просто рисовала по ночам и спала днем — это было бы еще полбеды. Но мой график превратился в какую-то безумную азбуку Морзе: точка, тире… Полночи я рисовала портрет. Я знаю, что правильно говорить — «писала портрет», но для меня это звучит слишком высокопарно, будто я великий мастер или хотя бы настоящий художник. А я просто девушка, которая любит рисовать.

Так вот, полночи я возилась с этим чертовым портретом. Из них битый час — сколупывала мастихином плохо получившийся кусок, а потом снова пыталась нанести правильные мазки. Хуже всего мне давалось лицо Кларисы. Почему-то всё никак не удавалось перенести ее черты на холст: получалась либо усталая взрослая женщина, либо юная свежая девушка. А Клариса — это какой-то слабо уловимый микс: то ли уставшая девушка, то ли свежая женщина. Я пихала тени как положено, как учили в художественной школе, но получалось всё не то, и с каждым этим «не то» я все больше психовала и злилась на свою криворукость и неумелость. И зачем я только согласилась на эту работу? Ах да, мне же было нечем заплатить за квартиру. Ну, теперь меня точно выселят из этого злополучного доходного дома, и это даже, может, и к лучшему.

Дошло до того, что я уронила электрочайник, когда в пятый или шестой раз за ночь наливала себе чай. Кипяток тут же растекся по ламинату, а у пластмассового чайника треснула ручка. Я заорала от неожиданности, но больше — от злости на свою неуклюжесть и на враждебность ко мне этого долбанного мира. Заорала, но тут же похолодела от ужаса. На часах было полпятого утра, и сейчас ко мне сбежится весь разбуженный мною дом: хозяйка, ее риэлтор, кот с символичной кличкой бога сна и все остальные. В итоге никто не сбежался, но я осознала, что уже дошла до ручки (и эта ручка треснула). Надо срочно отдыхать. Кое-как вытерла воду на полу и легла спать.

Каково же было мое удивление, когда в восемь часов утра я проснулась и поняла, что чувствую себя прескверно, но спать больше не могу. В самых мрачных думах я слонялась по крошечному свободному пятачку моей студии, пила воду, изучала содержимое холодильника (как обычно, там не нашлось ничего, вызывающего желание съесть) и разминала затекшую шею. На портрет старалась не глядеть, но один случайный взгляд все же упал на полотно, и при свете утра картина показалась мне вовсе недурной. Местами даже красивой. Клариса смотрела на меня как живая своими умными серыми глазами и как бы говорила: «Жизнь не плохая и не хорошая, Ася. Она просто есть, и скажи ей за это спасибо. Потому что это ненадолго».

Внезапно я взяла ноутбук, примостилась на своем «лежедроме», подперев спину подушками и закутавшись в одеяло, и начала писать. Я описывала историю себя и доходного вязаного дома. Первые фразы давались нелегко, но постепенно темп нарастал, и вот я уже шпарю по клавишам как завзятая машинистка, нарушая утреннюю тишину глухими звуками: тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц… А начала я с первого просмотра квартиры и теперь уже легендарной фразы Альбины: «У вас нет детей и других домашних животных?».

Через пару часов стучания по клавишам я почувствовала, что силы иссякли. Пальцы двигались все медленнее и неуверенней, а мозги шевелились все тяжелее и неповоротливее. Я отодвинула ноутбук на край кровати, свернулась калачиком и снова уснула. Проснулась уже в пятом часу вечера и мрачно пялилась на березу в окне, думая о моем окончательно сбившемся режиме дня. Точка — тире…

Залезла в телефон и обнаружила сообщения от обоих моих ухажеров: Ромашки и бывшего. Оба, что характерно, предлагали встречу.

В тот день, когда мы сидели на скамеечке, мирно притулясь друг к другу, и Рома заявил, что «все понял», я, конечно, вцепилась в него с требованием все мне рассказать. Но он напустил на себя загадочный вид и самодовольно проговорил:

— Это только гипотеза. Мне надо её проверить. Наберись терпения, Асенька.

— Какой ты противный! — возмутилась я. — Ну хоть намекни!

— Хорошо, я намекну, — кивнул Ромашка, — Но сначала скажи мне кое-что. — Он полез в телефон, что-то потыкал и показал мне картинку. Я ахнула. На картинке был изображен мужчина в точно такой же форме, что и ЛжеДенис, и с такой же красно-синей фуражкой. — Оно?

— Да! — воскликнула я. — Так он и выглядел! А что это за форма?

— Форма работников НКВД времен войны. Довольно узнаваемая, кстати. По фильмам о том периоде, старым фото и тому подобное. Но ты, я так понимаю, видишь эту форму в первый раз?

— Ну да. Наверно, — я задумалась. — Может, и видела когда-то, но не запомнила. Я же девочка! Не обращаю внимания на всякие такие штуки.

— Я думал, девочки наоборот интересуются шмотками, — ухмыльнулся Рома.

— Ну, значит, я неправильная девочка. Я на одежду вообще не смотрю. Спроси меня завтра, как ты был одет, ни за что не вспомню. И уж тем более не запоминаю формы всяких мужиков при исполнении.

— Ну здрасьте, — насупился Рома. — На мне прекрасные джинсы и элегантная водолазка цвета сухого асфальта. Давай смотри на меня внимательно и запоминай! Будешь потом экзамен сдавать.

— Ладно, тебя запомню, так и быть, — милостиво согласилась я, осматривая Ромин невзрачный «лук», — Но всякие давно мертвые мужики…

— А вот это ключевой вопрос, — вскинулся он, резко спрыгивая со скамейки и распугивая голубей, доклевывавших остатки несчастной шаурмы. — Мертв или нет? Судя по Олиному пылу, сержант живее всех живых.

— Ты про Дениса? — не поняла я. — Почему сержант? И чего ему умирать?

— Думаю, намеков достаточно, — прищурился Ромашка. — Остальное узнаешь в следующей серии.

Как я только ни возмущалась, упрашивала и даже, в порыве отчаяния, схватила его за руку и не отпускала, но Ромашка только отечески погладил меня по голове и, указав куда-то вдаль, крикнул:

— Ой, смотри!

Я рефлекторно обернулась, а он высвободил руку и довольно засмеялся, приглаживая сбившиеся в кучу вихры.

— Пойдем, дорогая, я тебя провожу. Мне надо навестить свою бывшую. Нельзя так просто взять и расстаться с красивой девушкой. Обязательно нужна серия прощальных сексов, чтобы утихомирить боль разлуки.

— Да ну тебя!

Я сначала ужасно на него разозлилась за эти откровения, но потом вспомнила, что он собирался забрать из Дома-Свитера