Бутоны зла. 31 история для мрачных вечеров - Борис Хантаев Страница 35

Отстранившись, я обалдело поглядела на Тему, то есть на Чернобога.

– Веся, – прошептал он. – Совсем как весна, которую ты хранишь. – Он коснулся пальцем моей щеки. – Леля, моя невеста, моя судьба, моя любовь. Как же сильно я по тебе скучал!

* * *

Разъяренный вопль раздался позади нас, заставив меня и Чернобога разом обернуться. В дверях моего дома стояла Мара. Я оторопело сморгнула. Она никогда не была Мариной, но всегда была Марой, Мареной, богиней зимы и смерти.

Осознав это, я судорожно втянула в себя воздух. Теперь я поняла, что тенями были мороки. И напустила их Мара. Впрочем, как и волков.

Я хмуро поглядела на богиню зимы и задала один единственный вопрос:

– За что?

Из горла Марены вырвался рассерженный вздох:

– Ты еще спрашиваешь? – Она недоверчиво покачала головой. – Даже не зная, кто ты, он все равно выбрал тебя. Он всегда выбирает тебя. – Марена смерила меня презрительным взглядом. – Ладно бы ты была достойной богиней. А ты только и можешь, что выращивать эти дурацкие цветы! Ты не ровня богу смерти! – прорычала она.

– А ты, выходит, ровня?

– Я – богиня смерти и уж ближе к нему, чем какая-то богиня весны.

Я невесело фыркнула.

– Тебе никто не говорил, что противоположности притягиваются?

Она вновь зарычала. Как я теперь понимала, от бессилия. Как вдруг ее запястий коснулись золотые ленты. В мгновение ока они стянули руки Мары, точно кандалы из чистого золота. Символ того, что Марену неминуемо ждал суровый суд богов.

Мара ахнула, я прищурилась. Из-за спины Марены выступила пожилая женщина. Нет, не женщина, тотчас осознала я. Макошь, богиня судьбы.

– Ну здравствуй, внучка, – улыбнулась мне богиня. – Тебе понравился твой наследный дом?

– Это… твоих рук дело? – догадалась я.

Макошь кивнула.

– Мне надо было как-то свести тебя с Чернобогом после того, как Марена прокляла вас, лишила сил и обрекла на человеческую жизнь. Напрямую говорить с тобой мне воспретило проклятие. – Она покосилась на взбешенную Мару. – Но я нашла способ. – Она улыбнулась. – Да и вы не оплошали. Даже проклятье не смогло полностью лишить вас сил. Они дремали, спали и снова вернулись. Вы сражались достойно.

Марена подступила к Чернобогу.

– Я не хотела проклинать тебя, это вышло случайно. Я хотела проклясть только Лелю.

Чернобог прищурился.

– И от этого мне должно стать лучше? Ты прокляла мою невесту, лишила нас жизни и сил, обрекла богов на людскую долю.

Губы Мары задрожали.

– Я лишь хотела, чтобы ты полюбил меня.

Чернобог кивнул.

– И этого ты хотела добиться, поселившись в людской деревне рядом со мной. – Он посмотрел на богиню смерти почти что с жалостью. – Я не мог полюбить тебя, Мара, потому что мое сердце всегда принадлежало другой. Любовь нельзя навязать, она всегда дается бесплатно, как дар.

Чернобог говорил с Марой, но смотрел на меня.

Шагнув мне навстречу, он протянул мне руку:

– Идем со мной, дорогая невеста.

В моей голове метались тысячи мыслей. Вся моя людская жизнь оказалась одним сплошным обманом. Сама я даже не была человеком. Ревнивая богиня смерти разлучила меня с любимым и лишила божественной силы – я глубоко вздохнула, чтобы немного унять колотившееся сердце. Но все позади. Передо мной стоит любимый жених. И, вместо того чтобы взять его за руку, я упала ему в объятия и прижалась губами к его губам.

Разбуди меня, когда закончится весна

Ольга Дехнель

Май мне всегда казался удушающим. Я бы сказала, что весна в целом, но было в мае что-то такое, что заставляло чувствовать себя загнанной. Будто изобилие цветов и форм вокруг достигало такого пика, что для меня вовсе не оставалось места. Возможно, это огромные, гипертрофированные цветы, распускающиеся повсюду, – в самых различных формах, ароматах, цветовых решениях, цветы-гиганты и цветы-монстры. Очень скоро вокруг них начали жужжать всевозможные насекомые, и любые кустарники с цветениями превращались в рой, постоянное «з-з-з-з-з-з-з-з» не давало мне покоя. Я боялась жалящих насекомых. Резких звуков, на самом деле, тоже. Может быть, это то, как быстро прогревался воздух, и все запахи повисали в нем очень надолго. Женщина с тяжелым парфюмом идет в тридцати метрах от тебя, но запах ее ты чувствуешь все равно, хочешь ты этого или нет – скорее нет. Как все быстро нагревалось, если уж на то пошло, не только воздух. Моя кожа становилась влажной быстро, и это не вызывало ничего, кроме дискомфорта. Меня смущали толпы людей и подростков, у которых заканчивалась учеба, на улицах, приватность и тишина оставались чем-то давно забытым. Всех и всегда становилось слишком много – в парках, на площадях, в очередях. Эти странные палаточники, высыпавшие на пустые ранее пляжи. Места за ними закреплялись уже чуть ли не династически, а я никогда не понимала, как можно добровольно проторчать все лето без минимальных удобств. Весь этот коктейль вкусов – мы вроде бы переходили на холодные напитки и мороженое – тревожил меня все равно. И конечно, просыпались ночные гонщики и ночные тусовщики – те, у кого музыка в машинах орала так, что вибрировали стекла в окнах домов напротив. Или те, кто газовали так, что слышно было не то что в соседнем доме – в домах на другом конце города. Все в мае было слишком ярким, слишком жарким, слишком захватывающим.

В английском языке есть слово overwhelming – его чаще всего переводят как «подавляющий», и мне этот перевод, если честно, нравится не очень. Мне хочется сказать: всезахватывающий. Всезаполняющий. Переполняющий до краев, пока не начнет переливаться.

Это все про май. Конечно же.

Май – всегда жутко громко и запредельно близко.

Майская история всегда прокопченная, пахнет костром, дымом, шашлыками, тогда получилось примерно так же: мы с компанией в то время поехали на озеро, жарить шашлыки, потому что что еще можно делать на майские праздники, когда становится слишком много свободного времени и слишком мало пространства для маневра. Мы тогда снимали коттедж по соседству с кучей таких же компаний, наша музыка забивала друг друга, я точно помню, что слышала, как у кого-то играет «Батарейка»[46], и это внушало мне легкое подобие комфорта.

Нас было шестеро: я, Света и Дима, они встречаются примерно столько, сколько мы их помним, а ощущение такое, будто начали еще до рождения и уже пришли на эту землю, готовые к серьезным отношениям. «I was made for loving you, baby, you were made