Магазин волшебных питомцев 4 - Сергей Шиленко Страница 34

Передо мной лежал ватман — половина стандартного листа, купленного вчера в канцелярской лавке за сорок два рубля. Рядом веером были разложены карандаши: твёрдый для разметки, мягкий для линий, детские-цветные, ластик и длинная металлическая линейка. Пахло морем, бумагой и, если повести носом в сторону подсобки, тыквой.

Задача звучала просто. Вывеска «Лапа и Коготь». Сева по дружбе обещал скидку от своего свояка, который работает в рекламном агентстве. Но даже так сумма получится серьёзная.

Значит, требуется выжать максимум из минимума. Композитная панель, объёмные буквы из ПВХ, контурная подсветка по периметру — дёшево, долговечно, читаемо с той стороны улицы. Никакой позолоты, никаких завитушек, никаких драконов в стиле «купеческий модерн». Вывеска должна сообщать прохожему ровно одну мысль: тут работают серьёзные люди, которые понимают в зверях.

На моих коленях лежала голова Фурии.

Росомаха улеглась у табурета минут двадцать назад — сначала просто села рядом, сопя и поводя носом, потом подошла ближе, ткнулась лбом в мою ногу и медленно, будто спрашивая разрешения на каждый сантиметр, положила тяжёлую морду мне на бедро. Весила эта морда прилично. Тёплая, широкая в скулах, с жёстким мехом на лбу и мягким подшёрстком. От неё шёл густой звериный дух: мускус, немного мокрой псины и совсем чуть-чуть — лекарственная горечь от обработанного шва на боку.

Дышала она глубоко, с лёгким присвистом на выдохе. Пых-х. Пых-х. Изредка чёрные губы вздрагивали, обнажая край клыка, и тут же расслаблялись обратно.

Я машинально запустил пальцы за круглое ухо и почесал. Шерсть там была, как хорошая щётка, а под ней горячая кожа. Фурия прикрыла глаза и подалась головой навстречу руке, перенеся на моё колено ещё килограмм веса.

— Тяжёлая ты барышня, — сообщил я ей и вернулся к линейке.

Росомаха приоткрыла один глаз, убедилась, что мир по-прежнему безопасен, и закрыла обратно.

Вот так это и работает. Недавно её тащили из капкана, надевали хомут подавления и били за неправильный взгляд. Сейчас она спит, положив голову человеку на колени, — а это, между прочим, максимальная степень доверия, на которую способно дикое животное. Куница, которая позволила накрыть себе шею. Такие вещи стоят дороже любого квеста.

Я провёл первую линию. Базовый прямоугольник, три метра на восемьдесят сантиметров — ровно по размеру нынешней вывески над витриной.

Архимед немедленно решил, что это его проект.

Какаду приземлился на прилавок в двадцати сантиметрах от ватмана. Подошёл, переступая с лапы на лапу. Покрутил головой то влево, то вправо, разглядывая мою линию поочерёдно каждым глазом.

— Кр-р-риво! — объявил он.

— Прямо, — возразил я. — По линейке.

— Нер-р-ровно! — с нажимом повторил Архимед, подошёл вплотную и тюкнул клювом по ватману.

— Отойди от чертежа, — я понизил голос.

Попугай отошёл на два шага, сделал вид, что заинтересовался собственной лапой, и через пять секунд бочком вернулся обратно. Прошёлся по краю листа, оставив на нём восемь аккуратных серых царапин от когтей. Задумчиво посмотрел на результат. Наклонил голову. Похоже, ему понравилось.

— Кр-р-расиво!

— Радуйся, что это черновик, — с угрозой произнёс я.

— Дизайн! — сказал попугай.

Теперь пошли буквы. Широкие, с лёгким утолщением на штрихах — такие читаются издалека и стоят недорого. «ЛАПА И КОГОТЬ». Я расчертил направляющие, наметил высоту прописных, прикинул межбуквенное расстояние. Сложность была в «И» — союз норовил провалиться в дырку между словами, и композиция расползалась. Значит, союз строчной.

Архимед подобрался с фланга, ухватил клювом фиолетовый карандаш и утащил его на другой конец прилавка.

— Верни инструмент.

Какаду зажал добычу лапой, наклонился и начал сосредоточенно грызть шестигранник. Дерево захрустело. Через десять секунд карандаш лишился половины покрытия, а Архимед — остатков совести. Он положил обломок на ватман, прижал лапой и повёл им по бумаге, оставив длинную загогулину поперёк слова «ЛАПА».

Потом отступил, склонил голову набок и уставился на меня с видом мастера, ожидающего аплодисментов.

— Р-р-работай! — потребовал он.

— Я и работаю. А ты вредительствуешь.

Если бы всё это не выглядело так забавно, какаду уже отправился бы в клетку. Но часть меня всё же восхищалась неординарными способностями этого наглеца. «Птица-говорун отличается умом и сообразительностью», ёпт. Может даже займусь его эволюцией… хотя другая часть моего мозга настойчиво советует не давать пернатому пройдохе слишком много силы.

— Соавтор-р-р! — возвестил он.

— Ты у нас пока волонтёр. Причём незваный.

Загогулина стёрлась плохо, красящий пигмент въелся в волокна. Пришлось затирать до серого пятна.

У стеллажа, на подстеленном полотенце, стояла миска. Коша пил молоко, разведённое тёплой водой. Пахло сладковато, чуть по-детски. Мантикор подошёл к процессу основательно. Розовый язычок мелькал с частотой швейной машинки. Уши развернулись назад, глаза сузились в две янтарные щёлочки. Кожистые крылья он сложил домиком и слегка приподнял, как всегда делал, когда наслаждался жизнью.

Первые полминуты он работал в темпе. Потом скорость упала. Язык стал появляться реже, зато движения сделались размашистее. Ещё через минуту его подбородок начал опускаться в миску вместе с носом, и Коша стал пить задумчиво, с полузакрытыми глазами, изредка проваливаясь мордой в молоко по самые усы.

От этого он вздрагивал, поднимал голову, обиженно фыркал, разбрызгивая белые капли, облизывался — и снова лакал до засыпания.

— Не утони, — посоветовал я.

Коша невнятно мурлыкнул и продолжил.

В углу зала, на кронштейне под потолком, работала панель. Звук я убрал почти до нуля, но сейчас решил прибавить.

На экране была студия — белые кресла, синяя заставка, и вся эта помпезность дневного эфира. Внизу ползла плашка: «ПОЮЩИЕ КУВШИНКИ: ЧУДО ИЛИ ЗАКОНОМЕРНОСТЬ?»

Ведущий, гладко выбритый мужчина в бирюзовом пиджаке, развернулся к первому гостю:

— Аркадий Львович, вы двадцать лет изучаете флору данжей. Объясните нам простыми словами, что произошло в Сокольниках?

Профессор оказался сухоньким, лысоватым и абсолютно счастливым человеком. Он говорил быстро, глотая окончания, и явно ждал этого эфира лет сорок.

— Простыми словами? Извольте. Nymphaea margaritifera, кувшинка перламутровая, — вид, интродуцированный в водоём номер два из Разлома болотного типа. Акустическая активность растений этого рода зафиксирована давно, она описана ещё в отчётах экспедиции, и ничего сверхъестественного тут нет. Это репродуктивная стратегия! Низкочастотная модуляция служит сигналом для видоспецифичных опылителей. Проще говоря, друзья мои, — профессор развёл