Тот, кто видит долги - Павел Белянов Страница 31

— Я не всегда рядом, — сказал старик. — Я пришел, когда почувствовал ее взгляд. У нее есть свои причины. И до сих пор я не знал, что они взяли тебя. Я не божество. Прошу прощения.

Марек молчал. Он смотрел на мальчишек, лежащих кучей на бетонном полу, на открытые глаза Славы, и внутри него была пустота.

— Она стояла там и смотрела, — сказал он наконец.

— Она всегда смотрит.

— Она мне помогала. Вчера вступилась.

— Вчера ей было интересно. — Второй с трудом сел, привалившись к ящику. — Сегодня тоже было интересно, только по-другому. Запомни это крепко, Марек, от этого зависит, доживешь ты до весны или нет. Она тебе не друг. Она мне не друг. У нее нет друзей, у нее есть любопытство. Сегодня ты ей любопытен. А завтра надоешь, и она посмотрит, как ты подыхаешь, ровно с тем же лицом.

— Что за Кузнечная? — спросил Марек. — Он тебя узнал. Он тебя боится.

Старик долго молчал.

— Он меня однажды ловил, — сказал он наконец. — Лет девять назад. Тоже хотел приспособить, как Тихого. Прислал людей. Двенадцать человек, тот же расклад.

— И что?

— Никто не вернулся. — Второй посмотрел на Марека спокойно, и Марек вдруг понял, что боится этого усталого старика больше, чем боялся Ремеза. — Я тогда чуть не сдох. Полгода лежал, потом еще год заново учился ходить. Она с меня взяла столько, что я до сих пор не отдал. Но и он больше не совался. Девять лет не совался, пока ты не появился.

Он поднялся, опираясь на ящик своей рабочей рукой.

— Возьми девочку и уходи. Еще не полдень, и они придут и сами заберут это. Не трогай мертвых. Ты не сможешь их нести, и с ними на руках тебя возьмут на первом же посту. У него там тоже свои люди.

Марек поднял Лизу. Она была легкой, ребенок. Больше не всхлипывала. Только слегка дрожала, с пустым взглядом.

У ворот он оглянулся. Второй все еще стоял там, в центре склада, над мертвыми, сгорбленный, седой человек. Кто-то другой. И он что-то делал одной рукой. Может, отпускал остатки их нитей. Может, просто стоял.

На бетоне рядом с воротами, в грязи снега, лежала забытая ментовская фуражка.

Марек перешагнул через нее и вышел в метель.

Глава одиннадцатая. Кузнечная

Тела вернули на третий день.

Марек узнал об этом от Лизы. Она позвонила утром, и голос у нее был не как у живой, а как у автоответчика, бездушный, и она сказала: их нашли. Славу и Гриню. В гараже на Северной, вдвоем, и рядом шприцы, и в крови у обоих какая-то дрянь, и следователь сказал матери Славы, что это передоз, что парни кололись, что дело закрывать будут за отсутствием состава.

— Слава не кололся, — сказала Лиза в трубку. — Он даже курить бросил, когда мы сошлись. Он боялся игл, у него от прививок в детстве обморок был.

Марек слушал и молчал, потому что говорить было нечего.

Он-то знал, как это делается. Ремез не прятал тела. Ремез их вернул, только с готовой историей, и история эта уже лежала в папке у следователя, и следователь ее не читал, а просто подписал, потому что ему велели подписать. Никто не будет копать. Никто не спросит, откуда у мертвых мальчишек на запястьях следы от веревок, потому что того, кто должен спрашивать, уже спросили за него.

— Когда хоронят? — сказал Марек.

— Послезавтра. Обоих сразу, на Восточном. Матери договорились, чтоб рядом.

— Я приду.

Лиза долго молчала в трубке. Так долго, что Марек подумал, связь оборвалась.

— Приходите, — сказала она наконец. — Только вы там… вы близко не подходите к Славиной маме. Она спрашивала, кто с ними был последний. А я не сказала.

Она положила трубку.

Марек посидел с телефоном в руке, потом встал и пошел ставить чайник, потому что руки надо было чем-то занять.

В комнате на его кровати спал первый.

Он лежал там третьи сутки, укрытый до подбородка старым одеялом, и спал по восемнадцать часов, а просыпаясь, пил воду и опять засыпал. Марек за эти дни насмотрелся на него всякого. Как тот встает и держится за стену. Как не может застегнуть рубашку одной рукой, а вторая, сухая, скрюченная, висит и не слушается. Как он смотрит на свое отражение в темном окне и долго не отворачивается.

Ему было теперь лет восемьдесят на вид. Может, больше. Он вошел на тот склад мужиком в силе, а вышел стариком, и это Марек видел своими глазами, минута за минутой, и не мог забыть.

Чайник вскипел. Марек налил две кружки, одну поставил на табурет у кровати.

— Не сплю, — сказал первый, не открывая глаз. — Кто звонил?

— Лиза. Тела отдали. Послезавтра хоронят.

Старик открыл глаза, полежал, глядя в потолок.

— Придумали чего?

— Передоз.

— Ясно. — Он завозился, сел, привалившись к стене, и Марек не стал ему помогать, потому что понял уже, что помощи тот не любит. — Хорошо работают, аккуратно. Ты пойдешь?

— Пойду.

— И я пойду.

Марек поставил свою кружку.

— Ты стоять не можешь.

— Могу, — сказал первый. — Плохо, но могу.

— Там будут его люди. Не полезут, но смотреть будут. Тебя увидят.

Старик отхлебнул из кружки, обжегся, поморщился.

— Вот именно, — сказал он. — Именно поэтому я и пойду.

Марек не сразу понял. А потом понял, и ему стало холодно.

— Ты хочешь, чтоб они тебя увидели.

— Я хочу, чтоб они увидели, что я стою на ногах, — сказал первый спокойно. — Ремез сейчас сидит и думает. Он видел меня на складе, помнит Кузнечную и не знает, во что мне это обошлось, и пока не знает, он к тебе не подойдет ближе чем на пушечный выстрел. А если он узнает, что я лежу пластом и не могу застегнуть штаны, он приедет на эти похороны сам и всех вас там и положит, прямо у могилы. Так что я приду и постою. Час постою. Пусть посмотрят и доложат.

Он допил чай и добавил, буднично:

— Мне это будет дорого стоить. Но это дешевле, чем твоя жизнь. Пока дешевле.

Хоронили в четверг.

Снег шел с ночи, крупный и мокрый, и к утру Восточное кладбище стало белым и чужим. Дорожки не чистили, ноги проваливались, и все шли гуськом, друг за другом, по одной тропинке, как в лесу. Оградки под шапками снега стояли ровными рядами, и памятники были одинаковые, и фотографии на них тоже стали