Так произошло - Russain Reversal Страница 290

Еще одна в списке.

Джонатан покачал головой, после чего поднял ту со спинки дивана, разминая плечи.

Итак, момент истины настал. Синдер разобралась со своими проблемами — саммит кажется замершим в моменте от разрешения и мы…

Разрушим это все.

Почему, Джонатан? Неужели это правильно ? Сколько людей погибнет, сколько соглашений будет предано, сколько обещаний нарушено — и все это ради чего?

Фанатичка, только и видящая момент, когда последний из людей Атласа сгорит в огне. Генерал, готовящийся к своему последней отчаянной самоубийственной атаке. Старый паук, давно расписавший роли каждого актера. Безумная королева гримм, просто желающая насладиться кровью, текущей по Ремнанту. Сомневающийся союзник, пытающийся играть в справедливость, не осознавая, что справедливости в мире политики нет.

Это жестокий мир, Джонатан. Homo homini lupus est. Пес ест пса, пауки едят друг друга, крысиный король получает все.

Крыса, что выиграла в крысиных гонках все равно остается крысой.

Старик бы не одобрил. Он растил тебя таким, чтобы не допустить влияния Ордена на тебя. Вырастить из тебя героя, спасителя, идеальный пример хорошего человека.

И он дал мне эту возможность. Просто, в конце концов, все пришло к текущей ситуации. Орден Гермеса не стал таким без причины — игры в политику не появляются из ниоткуда. У всего есть причина и следствие — у политики могущественных стариков тоже.

И мы ступаем на этот путь, Джонатан. Нервничаешь?

Немного. Не больше обычного.

Джонатан выдохнул резко, собираясь с мыслями, прежде чем засунуть руку в карман своих брюк — те, что были пусты — и, спустя мгновение, достать свиток.

В отличии от всех остальных этот свиток был не просто защищен — он был приспособлен только для крайне ограниченного набора сообщений, что он мог послать.

Джонатан молчаливо выбран подходящее для него, прежде чем отправить то — после десятка подтверждений своей личности.

Жребий брошен.

Джонатан взглянул на свиток, прежде чем позволить тому истаять в воздухе, последнее сообщение отпечаталось в его глазах.

Титаномахия. Так произошло.

Спуская крыс

Ночь опускалась на Атлас — находясь в небе, парящий город Атлас мог насладиться лишними минутами света в любой день, благодаря физическим законам и своему положению в небе — выше окружающих Атлас холмов, которые нельзя было назвать даже горами — вознесенные над мирской суетой…

В отличии от Мантла.

Робин практически сплюнула от этой мысли, но удержалась в последнюю секунду, прежде чем одернуть свой плащ, отвлекшись от окна.

Громада Атласа нависала над Мантлом — ржавый колосс людской жадности, ненависти и безразличия.

Кого в Атласе вообще интересует жизнь в Мантле? Кому не плевать, что громада Атласа висела над всем городом, закрывая тот от солнечного света? Кому из Атласа не плевать, что жители Мантла проводили даже самый яркий из дней в полутени, способные вместо Солнца смотреть только на висящий в воздухе памятник человеческой глупости? Это ведь мелочь — процент к психическим заболеваниям, процент к недостатку витаминов, процент к недовольству — процент и процент и процент, жизнь Мантла сведенная к цифрам и графикам — кому какая разница, что жители Мантла вообще хотят? Если Атласу было все равно на то, что Мантл утопает в грязи и задыхается под их каблуком — зачем им обращать внимание на какую-то мелочь, которая не отразится на Атласе большим, чем еще одной небольшой пометкой на полях очередного отчета?

Что же, неприятная правда для Атласа — мелочи имеют свойство копиться.

Не недостаток освещения или раздражающий вид из окна вытащили народ Мантла на улице в едином порыве, в желании стянуть с себя уничижительный рабский ошейник — но именно подобные мелочи, что продолжали и продолжали копиться, наполняя постепенно чашу терпения народа Мантла…

Пока чаша не была переполнена и гнев не вылился на улицы Мантла — и эта волна захлестнула даже «город над земными проблемами».

Робин не считала себя кем-то слишком особенным. Нет, в каком-то смысле ее можно было назвать особенной — вот она, в свои неполные двадцать шесть лет, являлась официальным репрезентом всего Мантла, голосом народа, самой влиятельной женщиной Мантла…

Но в этом не было ничего действительно особенного — уникального. Мантлу был необходим голос, Мантлу был необходим кто-то, кто станет его лидером, кто будет бороться за них, кто поднимет вверх флаг Мантла и призовет Атлас к ответу. Робин стала таковой — точно также, как этим голосом мог бы стать любой иной человек Мантла, оказавшись в подобных ей условиях, сделавший подобные ей шаги…

Может быть Джоанна? Ее «заместитель по делам армии»? Ей не хватало харизмы, но в том, что касалось исполнительности, строгости и методичности ей не было равных — холодная, отстраненная — она могла бы быть для Мантла жестким голосом армии, заставившим бы Атлас считаться с Мантлом, если не в высоких кабинетах — то как минимум на улицах.

Или Фиона? Она была слишком мягкой, переполненной сочувствием, но на ее стороне была народная любовь — даже в Атласе существовали те, чьи сердца не были полностью изъедены червями ненависти и слепоты к страданиям Мантла… Как бы немного их ни было.

Фиона смогла бы дотянуться до сердец многих, протянуть предложение мира двум противоборствующим государствам, Мантлу и Атласу…

Или Адам. В нем была жесткость, харизма, и главное — стремление. Невероятное стремление — он был визионером… Своего рода.

Если бы Адам стал говорить голосом Мантла — Атлас бы в ответ заверещал от боли.

Но На их месте оказалась она — Робин Хилл, бывшая рабочая, ставшая лидером сопротивления Мантла. Лидером их общего движения.

Робин не вела Мантл в одиночку — Джонатан и Гира вдвоем оказали ей посильную поддержку — и Робин видела, как чистоту их помыслов, так и их стремления — к новому, лучшему миру, к Мантлу, что встал бы в ряду равных ему государств, отринув ярмо Атласа — и за это Робин была благодарна своим союзникам.

Даже сейчас, после состоявшегося удачного первого раунда переговоров, Робин встретилась с ними двумя для обсуждения следующих шагов — для переговоров следующего дня, прежде чем отбыть в свой номер отеля — не переживая о возможном покушении на нее в кругу двух иных лидеров.

Не то, чтобы кто-то на самом деле переживал о подобном находясь на кулуарных переговорах — но и открытость была редкостью в высших кругах, к которым Робин теперь относилась, пусть и лишь благодаря случайности.

Правда, стоило признаться честно — насколько Робин доверяла Джонатану — и, в меньшей