По следу из розовой пыльцы - Мария Камардина Страница 29

Ну или добить. Нет человека, в смысле оборотня, нет и проблемы.

– Почему Сашка?

Матвей морщится и отводит взгляд.

– Он, – спрашивает наконец, – тебе рассказывал об отце?

Я пожимаю плечами. Не та тема, которую хочется обсуждать подробно. Всё, что я знаю о Соколове-старшем, – семья очень его любила, а семь лет назад он погиб.

– Его медведь задрал, – вспоминаю нехотя. – На охоте, что ли… Нет, он егерем был.

– Егерем, – кивает Матвей. – И я с ним. Если б Женька меня не оттолкнул, мы б с тобой сейчас не разговаривали. Потом уже Саня с ружьём выскочил на шум, да поздно. Повезло ещё, что солью зарядили, иначе легли бы там все трое. – Он зло ухмыляется. – Всем сказали потом – шатун, разбудили, сами виноваты. Велели молчать. – Он наклоняется через стол и понижает голос: – Мёртвый был медведь, вот что. Поднятый. Дробь его не взяла бы, а соль как раз.

Гошка тихо, но угрожающе рычит, по спине ползёт холодок. Я невольно отодвигаюсь, Матвей, довольный произведённым эффектом, ухмыляется.

Тушу уволок Особый отдел: они, как оказалось, как раз ловили в том лесу двинутого некроманта, который натравливал дохлых зверей на жителей ближайших деревень, и вроде бы даже поймали. Матвею и Сашке было велено подписать документы о неразглашении и всё забыть.

Через полгода после инцидента Матвей на накопленные средства снял этот вот подвальчик и занялся собственным бизнесом. Семья друга осталась без отца, и он, чувствуя себя обязанным, старался помогать. С прибылью, правда, было негусто, пару раз едва не прогорел, но потихоньку дело наладилось. Заодно удалось организовать местных оборотней, договориться с Особым отделом, чтоб подопечных лишний раз не дёргали. Сашка в компании считался своим, и в кофейне он какое-то время работал.

– И когда мне сказали про «пыльцу», я подумал, что драконоборец точно должен знать, к кому с этим вопросом обратиться. А он и рассказал, что та девчонка ему намекала и предлагала в обмен на кристаллы. Врать не буду, о чём он с ней точно договаривался, не знаю. Но из подъезда её выскочил злой как чёрт, я уж думал, не срослось.

Он умолкает. Гошка выпрашивает ещё одно печенье, я наконец решаюсь отпить кофе – сладко, горячо, с лёгкой горчинкой.

– Так срослось в итоге или что?

Он невесело хмыкает, лезет в карман штанов и бросает на стол пакетик с зип-застёжкой.

Сперва мне кажется, что внутри бисер – розовато-лиловый, как головки клевера, блестит в свете лампы. Но дырочек в «бисеринках» нет, да и форма далека от идеальной: крупинки шершавые, неровные, покрытые крошечными кристалликами. Я осторожно трогаю пакетик – на всякий случай не пальцем, а печенькой, – и он шуршит, а содержимое искрится.

– Вы в курсе, – произношу медленно, – что говорит Уголовный кодекс по поводу хранения этой дряни? Она ведь и сдетонировать может!

Он невесело хмыкает и признаётся:

– Да я бы не хранил, будь моя воля. Скормил бы, её даже готовить никак не надо… Вот только некому.

Расставшись ночью с Сашкой, Матвей отправился обратно в кофейню, где в одном из подсобных помещений и запер приятеля. Однако ехать пришлось с другого конца города, и по возвращении хозяина ждал неприятный сюрприз – выломанная оконная рама и пустая комната.

– Понятия не имею, куда и зачем его понесло, – с досадой произносит Матвей. – Это ведь просто опасно. Он вполне разумен, это удивительно, но факт. Мы общались, писать он не может, но показывать нужные буквы – вполне. Если его поймают на улице…

Он кривится и умолкает. Я складываю факты воедино, и мне совсем не нравится получившаяся куча – что на вид, что на запах.

– Выломал окно, значит. И на улице ему показываться опасно. Почему мне кажется, что сбежал от вас не котик и не ёжик?

Он трёт переносицу обеими ладонями, смотрит на меня поверх пальцев.

– Медведь.

Зашибись. По городу бродит медведь-оборотень, у которого может вот-вот поехать крыша. Я закатываю глаза, в голове сами собой всплывают фразы из лексикона Князева. И вот, значит, почему Сашка взвился, когда Кощеев предположил, что к Даше мог влезть медведь…

Стоп. Это получается, что про медведя Особый отдел знает? А не от них ли он, часом, сбежал?!

Матвею мой вопрос явно не нравится, и отвечать он не спешит, но сверлит пол таким выразительным взглядом, что и слов не нужно. Я очень стараюсь не рычать, но Гошка справляется за меня, снова ставит лапы на стол, и его низкое горловое урчание звучит угрожающе.

– То есть вы мало того что укрываете сбежавшего преступника, так ещё и Сашку в это втянули?! И что, если именно ваш приятель убил Дашу?!

– Он не преступник! – огрызается Матвей. – И не убивал никого! Мы уезжали – она вообще ещё живая была, орала чего-то с балкона…

Я хочу рявкнуть, что Особый отдел без причин никого не запирает, но тут же вспоминаю Сашку и подаюсь вперёд.

– Вы можете это подтвердить?!

Он делает такое лицо, как будто лимон откусил, и я соображаю – нет, не может. Иначе придётся объяснять, что именно он делал под окнами жертвы среди ночи и ради кого.

– Я созвонился со знакомым адвокатом, – говорит он быстро. – Он сейчас не в городе, но в понедельник вернётся и сразу возьмётся за дело. Документы обещал в дороге подготовить, заявим ходатайство о залоге, деньги сам внесу…

Я молча киваю, делаю глоток кофе, барабаню пальцами по столу. До понедельника ещё целые суббота и воскресенье, которые Сашка проведёт взаперти. Князев в отпуске, а если б и не был – к делу он официально никакого отношения не имеет. Я не имею тем более, и что-то мне подсказывает, что Саламандру привлекать действительно не стоит.

Но это не значит, что я сяду сложа ручки и буду ждать, когда проблема решится сама собой.

Рассказывать Особому отделу, зачем конкретно Сашка заходил к Даше, действительно не стоит, значит, нужно как-то отыскать настоящего убийцу. Сам Матвей теоретически мог и вернуться, и загрызть, но в этом нет смысла – пакетик с волшебным порошочком уже у него. Вова упоминал, что к Даше ходили разные мужики, по-хорошему, надо бы расспросить хоть ту же соседку, которая нашла труп…

И что, если пакетик на самом деле предназначался кому-то другому?

Мои размышления прерывает грохот с улицы. Дверь с силой распахивается, и Виктор буквально вваливается внутрь, сдавленно матерясь, – левая ладонь закрывает лицо, правая прижата к груди.