Тоннель в лето, выход прощаний - Мэй Хатимоку Страница 25

Что-то не так. Я подбежал к ней.

– Ты в порядке? Что случилось?

Она, похоже, не расслышала, но дрожащим голосом прошептала:

– Это…

Я внимательнее взглянул на листок в ее руке.

На бумаге был рисунок. Неумелый, словно нарисованный ребенком. Изображение было разбито на кадры, с репликами в облачках. Похоже на комикс. Но откуда ему взяться здесь, в туннеле? Это оставалось загадкой, но времени на размышления не было. Я взглянул на экран телефона – минута уже прошла. На лбу выступил холодный пот.

– Ханасиро, нам пора возвращаться.

Молчание. Она даже не взглянула в мою сторону. Вместо этого она вдруг рухнула на колени и с отчаянной поспешностью стала собирать разбросанную бумагу.

– Ханасиро! – позвал я.

Но она не остановилась.

– Что ты творишь? У нас нет времени!

– Иди без меня!

– Что?! Нет, я не могу тебя бросить!

– А я не могу бросить это!

Она как одержимая собирала с пола рисунки. Она подбирала листы с таким отчаянным рвением, что это пугало.

Я быстро понял, что уговорами тут ничего не добиться. На миг пришло в голову силой утащить ее с собой, но это отняло бы слишком много времени.

– Черт возьми!

Я решил помочь Ханасиро. Это казалось единственным разумным выходом.

Как только последние листы оказались у нас в руках, мы, не сговариваясь, бросились к выходу. У нас даже не было возможности проверить время.

Мы бежали изо всех сил, пока не миновали множество тории. Теперь течение времени должно было вернуться в норму.

– Как я устал…

Изо всех сил стараясь не поддаться искушению упасть на месте, я побрел наружу. По мере приближения к выходу туннель становился светлее, и в ушах постепенно нарастало знакомое пение цикад.

Когда мы выбрались наружу, слепящее солнце ударило прямо в глаза.

Я посмотрел в телефон и увидел, что на экране стояла дата шестнадцатое июля, а время – час дня. Раз мы вошли в туннель ночью двенадцатого июля, значит, провели там больше трех с половиной дней. И даже потратив столько времени, мы так и не смогли измерить длину туннеля. Единственным приобретением стало знание, что его протяженность составляет как минимум триста метров. Хотя, пожалуй, было и еще одно.

Я взглянул на пачку бумаг у себя в руках. Как вдруг, будто по волшебству, она исчезла.

– Как?

Это Ханасиро выхватила ее в мгновение ока. Наверное, чтобы я не увидел содержимое. Поэтому мне удалось взглянуть лишь мельком.

– Эм… Ханасиро, – окликнул я ее, но она продолжала стоять ко мне спиной. – Что это вообще такое?

– …мое…

– Что? Я не расслышал. И вообще, стой лицом к собеседнику, когда разговариваешь.

Но даже после этих слов Ханасиро и не думала поворачиваться. Пришлось схватить ее за плечо и развернуть к себе чуть ли не силой.

– Ну же!

Я остолбенел.

Ханасиро плакала. В ее глазах блестела влага.

Пока я стоял, потеряв дар речи, Ханасиро с силой растерла глаза и, собравшись, сказала твердым голосом:

– Это… ничего особенного, ерунда.

– Нет, это не так…

Никто не станет в исступлении ползать по земле и собирать какую-то «ерунду».

Бумаги, насколько я успел заметить, не были потрепаны или порваны. Вряд ли их кто-то выкинул, да и откуда бы им взяться в таком количестве? Скорее всего, они – еще одно явление туннеля Урасима. Как сандалия Карэн или наш попугай – вещи, которых здесь быть не должно. Но почему именно листы бумаги? И почему Ханасиро так расстроена?

– Это то, что ты искала?

– Нет.

– Тогда что это? Объясни.

– Объяснять бессмысленно.

– Это еще как посмотреть. Возможно, это даст нам ключ к пониманию природы туннеля.

– …Об этом правда нет смысла говорить.

Ее голос немного дрожал. Похоже, у нее были веские причины не говорить об этом.

Удастся ли мне заставить ее говорить, если я скажу, что это помешает нашим исследованиям туннеля Урасима? Нет, пожалуй, это не лучшая идея. Даже если таким образом я узнаю, что это за бумажки, между мной и Ханасиро может появиться неприязнь, а это уж точно навредит нашим планам.

Но один вопрос я точно не мог не задать:

– Скажи, Ханасиро, для чего тебе на самом деле нужен туннель Урасима?

– Это…

Ханасиро застыла с полуоткрытым ртом. Словно слова, уже готовые слететь с языка, застряли в горле.

Она помолчала добрых десять секунд, прежде чем наконец заговорить. Ее речь была медленной, сбивчивой.

– …Я и сама не очень понимаю. Я думала… что, оказавшись внутри, я это пойму.

– Серьезно?.. Так, значит, у тебя нет конкретной причины?

– Но у меня есть цель! – с вызовом сказала она и добавила: – Я хочу стать уникальной, не такой, как все.

– Уникальной?

– Место с иным течением времени, где сбываются любые желания. Разве визит в такое непостижимое место – не самый уникальный опыт, какой только может быть?

– Я не уверен, что уникальный опыт сам по себе делает человека уникальным.

– Ошибаешься. Именно уникальный опыт формирует уникальную личность.

У меня в голове все запуталось.

Я встал и спросил более настойчиво:

– Уникальная, не такая, как все… Почему для тебя это так важно?

На лице Ханасиро появилось такое выражение, будто она маленький ребенок, который потерялся. Я впервые видел ее такой уязвимой.

Помолчав несколько секунд, она тихо заговорила:

– Когда мне было тринадцать, умер мой дедушка.

Подул теплый ветерок, и над головой зашелестели листья деревьев.

Я прикусил внутреннюю сторону щеки и уже начал жалеть, что полез с расспросами.

– …Прости.

– Не нужно извиняться.

– Он был тебе дорог?

– Нет… Мы почти не общались. Я даже его лица толком не помню.

– О… ясно.

– Но мне было страшно.

Ханасиро стала рассказывать тихо, с паузами.

– После смерти дедушки ничего не изменилось. Вообще ничего, и это поражало. Похороны прошли, люди выразили соболезнования, но ведь смерть – это естественный процесс, верно? Поэтому и горе – состояние временное. Со временем все приходят к принятию, а затем и сами покидают этот мир. Даже если не получается смириться, итог для всех один. След, оставленный человеком при жизни, со временем стирается и, за редким исключением, исчезает полностью. В ту ночь, когда дедушка ушел из жизни, я это осознала.

Ее голос постепенно набирал силу.

– По-твоему, это не повод для отчаяния? Если я умру – ничего не останется. Мир не дрогнет. Тогда зачем я появилась на свет? Что я значу для этого мира? Если мое существование настолько ничтожно, стоит