Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова Страница 233

– Ты про убийцу доктора Ирэ?

– Я про два случая точного попадания в сердце. Если я правильно понял твою мысль, привидения испугался он же, а, значит, и в Адмиралтействе он нашалил. Именно этот паразит нам и нужен. 

– Он либо врач, либо профессиональный убийца — такой, которого учили драться не на кулаках. Солдат, пират, палач, не знаю... Ты сам попал бы точно в сердце?

– Попал бы. Но я не врач и не убийца. Я не кормлю людей деньгами, не ворую золотые ножи, не мщу за нелегальную торговлю рабами, не торгую запрещенными бумагами и не боюсь привидений. 

– Видишь, сколько уже у тебя характерных примет, – усмехнулся Илан. – Еще он с виду исключительно миролюбивый человек, не носит оружия. Ему все время приходится брать что-то острое в долг. Золотые ножи он одолжил для дела у их владельцев, спровоцировал этим политический скандал между кланами на Хофре, – не исключаю, что нарочно. Занятый в морге медицинский инструмент использовал против врача, и, поверь, в медицинских кругах буря поднимется не меньше, чем в хофрской политике. Тоже неспроста. А деньги и есть деньги. Это единственное, что не просят предъявить и оставить на посту охраны на первом этаже Адмиралтейства, когда пропускают просителей внутрь. Если он же отрубил Эште руку, головой ручаюсь, абордажная сабля была не его. Его нельзя опознать по оружию, он не оставляет собственных следов. 

– А почему, по-твоему, руку отрубил он же?

– Потому, что я не могу объяснить отрубленную руку никакими известными мне городскими причинами. Я понимаю, за что в Арденне Эште могли бы отрубить башку. Но он жив. Его даже пожалели — накачали пьяным грибом перед экзекуцией. 

– Знаешь... – сказал вдруг Аранзар. – Надо бы найти твою девчонку. Не потому, что нам срочно нужен проводник, а потому, что где-то поблизости бродит убийца, а она еще маленькая. По крайней мере, осмотреть темные углы в госпитале и возле, и убедиться, что ее там нет. Ты сильно устал? Выглядишь ты... не лучшим образом.

– Я считаю, что она не того полета птица, чтобы убийца с большими целями в политике и экономике за ней гонялся. Сама придет. Но если ты решил, что это важно, я в деле.

– Даже не думай. Иди, ложись и спи. 

– Как ты будешь ее искать?

– Попрошу помощи у тети Миры. И вот еще что... Можно мне присвоить твои выводы?

– То есть?

– Нам запретили обращаться к тебе за помощью. Наш разговор сейчас называется опрос свидетеля. Я понимаю, что ты можешь и хочешь помочь. Но как следователя я тебя привлекать не должен. Представь, не только у тебя дела идут паршиво.  

Илан пожал плечами: он не возражает. Сам он считал, что и его выводы так себе, не без ошибок, и следователь он посредственный. То, что он вывел — набор симптомов. А набор симптомов еще не диагноз. 

– И передай спасибо своему зануде за порошки и полоскание. – Инспектор Аранзар проверил, подсохли ли чернила, свернул листок и положил его за пазуху. – Ты за девчонку не бойся. Я не думаю, что с ней что-то случилось, я думаю, она у тебя просто бандитка и засранка. Но мне нужен повод пошарить в госпитале. Интендант у вас дядька вредный, твоей матушки я и вовсе боюсь. Сегодня ее успокоил Намур, но не будет же он все время ее отвлекать, у него полно дел... А так формально я буду в своем праве — после убийства-то...

Вот – и пациента у Илана увели. Лечиться порошками оказалось приятнее, чем мазать гадостью горло. 

– Нет, – сказал Илан. – Ищи в подвалах и в пустых корпусах. По госпиталю я уже прошел. Не трогай госпиталь. 

Инспектор посмотрел в пол. 

– Ладно, – согласился он. – Отложим до утра. Две стражи выспаться тебе хватит?

– Хватит и полутора. 

– Встретимся. – Аранзар по-флотски отдал честь, завернулся в плащ и вышел. 

* * *

Место, где упасть, Илан нашел в опустевшей палате Палача. Там уже убрались, но матрасы и подушки с кроватей пока не унесли. Он развернул сложенную постель, лег, укрылся кафтаном, и долго не мог заснуть, несмотря на усталость. Думал про белый куб. И пропажа Мыши не давала покоя. В конце концов очнулся он на перемене дежурств, примерно через стражу после того, как лег. Спал или не спал, сам не понял. Провалился куда-то, даже, вроде бы, видел сон, какое-то бредовое и малоприличное похождение по второму этажу в поисках доступных медсестричек. Назад вывалился с неприятными ощущениями несбывшихся надежд и нерешенных проблем. Что сон, что явь, один пес, одинокие и одинаковые. Бродишь где-то, копаешься в грязи, чаще не находишь ничего, чем хоть что-нибудь...

Дежурство должен был принимать доктор Наджед. Так следовало из расписания, так было и на деле. Поскольку по утрам он обходит весь госпиталь, доктор Наджед идет очень быстро и не придерживает дверей. При входе в отделение они хлопают за ним так, что понятно — пора подскочить с кроватей и на кроватях. Настало время лечиться, с вами не доктор Никар, все в мире способный исправить нашатырем и добрым словом, сейчас работа начинается всерьез. 

Сам Илан, чтоб проснуться быстрее, избежать ненужных столкновений и уйти от разговоров, сел, не открыв еще толком глаза. Потер больную ногу, разогнал под шрамами кровь. Нога по-прежнему болит, но это мелочь, хотя и неприятная. В палате темно, значит, и за окном темно. Зимние вечерние и утренние сумерки в Арденне длиннее летних. Летом здесь только два времени суток – день и ночь, солнце встало, солнце зашло. Зимой нужно думать, какая сейчас стража, и что вообще творится за границами сна. По звукам из коридора — ничего хорошего, не попадайтесь на дороге. 

Занудный внутренний голос настаивает: не цепляйся, ты уезжаешь, ты бросаешь все, что только можешь бросить, тебе все равно. Это не голос щенка Чепухи, и не голос недогосударя Шаджаракты. Это собственный голос Илана. Даже не доктора, в большой Тарген он, скорее всего, едет не как врач. Он едет заново начинать жизнь, потому что по-настоящему жить можно только в чужой стране. Хотя бы в чужом городе. Где ты это изначально ты, без будущего и без прошлого, на тонком срезе бытия. Увезу себя, твердилось в голове. Сейчас, разберусь со всем, и увезу. Далеко-далеко.

Шум в коридоре