Тот, кто видит долги - Павел Белянов Страница 22

Мать проводила его до порога, совала деньги, Марек не взял. Из этих не брал. Он вышел на улицу, и его снова качнуло, желтые пятна все еще стояли в глазах, и он побрел к остановке пешком, потому что на вторую машину было жалко, да и надо было прийти в себя.

Всю дорогу его держала одна мысль, тяжелая, как камень.

Желтый свет. Пентаграмма. Он видел ее сегодня впервые за пятнадцать лет работы, и она отозвалась в нем не только пятнами в глазах. Она отозвалась в памяти. Там, за глухой стеной, в переходе, что-то дрогнуло на этот желтый.

Потому что желтый свет он уже видел. В том переходе, семнадцать лет назад. Он всегда помнил его и всегда думал, что это отблеск дальнего фонаря на бетонной стене. Тусклый желтый свет перед тем, как Сила наклонилась над ним. Свет и свет, мало ли, фонарь.

А если не фонарь.

Марек остановился посреди тротуара, и его обходили прохожие. Если желтый свет в переходе был не фонарь. Если это была вот такая же пентаграмма. Пять лучей, сплетенных из ничего, обхвативших умирающего парня на бетоне. То это значит только одно.

Тогда, в переходе, умирая, кто-то просил у Силы. И этот кто-то был он сам.

Марек не помнил, чтоб просил. В его памяти он просто лежал и умирал, а Сила пришла и подобрала его сама, по своей прихоти, потому что ей стало интересно. Так он думал семнадцать лет, и ему было спокойнее так думать. Он не должник, он избранник, единственный, кого Сила пожалела и подняла. А теперь выходило иначе. Он только что вспомнил, там, у стены, что тянулся к чему-то в те последние секунды. Что делал что-то. А теперь еще и желтый свет, который он видел, оказывается, дважды в жизни, и второй раз только что, вокруг чужой умирающей от любви девчонки.

Что, если он не просто лежал. Что, если он попросил. Взял долг, самый первый, там, на бетоне. И не помнит его, потому что этот долг стер сам себя из памяти, как стирает себя человек, что взял присутствие до дна.

Марека замутило, сильнее, чем в переходе. Он опустился на скамейку на остановке, обхватил голову.

Потому что если так, то он такой же должник, как все, кто к нему приходит. Хуже. У них долг на виду, а у него спрятан от него самого. И, значит, все семнадцать лет он чем-то платит по этому долгу. Каждый день. Не зная, чем.

Он попробовал прикинуть, чем. Что в нем не так, чего в нем нет, что Сила могла забирать все эти годы тихо, по капле, так, что он и не замечал. Он был один. Всегда один, всю взрослую жизнь, ни жены, ни друзей, ни привязанностей. Он думал, это от работы, от характера. А если это плата? Если Сила семнадцать лет забирает у него способность быть с людьми, привязываться, любить, как забрала у Насти любовь, как забрала у Тамары память? Он не знал. И проверить не мог. Как проверишь то, чего у тебя нет, если ты не помнишь, что оно когда-то было.

От этой мысли было холоднее, чем от всего остального, вместе взятого.

Он посидел на остановке, пока не отпустило, потом поехал домой. Уже темнело.

Дома его ждало напоминание, что тянуть больше нельзя.

Не записка второго, к тем он уже привык. Другое. На дверной ручке его новой железной двери, снаружи, был повязан лоскут. Простой серый лоскут ткани, узкий, оторванный от чего-то. Марек снял его, повертел в руках, и узнал. Это был тот самый клочок серой ткани, что остался у него от человека в куртке, того, что исчез в переулке, потратив присутствие до дна. Марек хранил его дома, на столе, рядом с жетоном и записками.

Значит, кто-то был в квартире. Взял лоскут со стола и повязал снаружи, на ручку. Не второй, второй оставлял записки словами, аккуратные, целые. Это был почерк другого рода. Послание без слов, но Марек понял его сразу, всем нутром.

Мы знаем, где ты живешь. Мы входим и выходим, когда захотим, никакие твои замки нас не держат. И вот, возьми свою улику назад, чтобы ты понял, что мы знаем, что ты копаешь, и нам это надоело.

Ремез. Или Тихой по его приказу.

Марек стоял на площадке с лоскутом в руке, и вся тяжесть этих дней сошлась в одну точку. Срок вышел. Ремез ждал ответа, и это был последний тихий знак перед тем, как ответа потребуют уже иначе. А у Ремеза в руках были Слава, Гриня, Лиза. И долг двоих из них Тихой держал на поводке, готовый отпустить в любую секунду, стоит Ремезу кивнуть.

Марек зашел в квартиру, запер обе двери, сел за стол. Положил перед собой серый лоскут, рядом жетон, рядом три записки второго. Все его загадки лежали в ряд, и ни одна не сходилась с другой до конца, а времени, чтобы их сложить, больше не было.

Ему надо было решать про Ремеза. Завтра, край послезавтра, и еще к Насте вернуться, он обещал. Сказать Ремезу да и продаться, спасти детей и стать таким, как Тихой, с нитью, спутанной на три счета сразу. Или сказать нет и смотреть, как расплата придет за Славой и Гриней, а Ремез придет за ним самим.

А под всем этим, глубже Ремеза, глубже детей, лежало то, что он понял сегодня на скамейке. Желтый свет, пять лучей. И собственный долг, спрятанный от себя, на котором стоит вся его жизнь, и которым он, похоже, платит одиночеством вот уже семнадцать лет.

Марек просидел за столом дотемна, потом еще, пока за окном не начало сереть. Он так и не решил, что делать с Ремезом. Но он твердо понял одно, и это было страшнее любого решения.

Ему нужно вспомнить, что он попросил в том переходе. До того, как Ремез, Тихой или кто угодно еще доберется до него. Потому что тот, кто знает твой долг, держит тебя за горло. А свой собственный долг Марек не знал.

И кто-то, похоже, знал его лучше, чем он сам.

Глава восьмая. Приманка на живца

Марек устал ждать.

Восемь лет, нет, пятнадцать, всю сознательную жизнь он ждал. Ждал клиентов, ждал, пока люди созреют и позвонят, ждал, пока Сила соизволит ответить, ждал