Сакура в его ладонях - Ника Летта Страница 2

— Ты был…

— Толстым колобком?

Я зажмурилась. Вот обязательно было договаривать за меня? Теперь последние сомнения отпали. Обычно местные японцы русскими словами не балуються. Сто процентов Юто. В конце концов, человек видел меня в девять лет после самостоятельной стрижки кухонными ножницами и всё равно продолжил со мной общаться. Следующие три месяца я ходила с чёлкой, благодаря которой больше всего напоминала наказанного ёжика.

А в одиннадцать я свалилась в пруд, решив доказать, что камни вполне устойчивые. Он присутствовал и при этом историческом событии. И, если уж совсем откровенно, когда-то я обещала выйти за него замуж за последнюю клубничную конфету.

Вот про конфету сейчас вспоминать совершенно не хотелось. Особенно после того, как десять минут назад я рыдала у будущего жениха на плече, а минуту назад обвинила его в преследовании.

— Ты уехал в Америку. — я снова осмотрела его с головы до ног. — И вообще шесть лет — не повод возвращаться другим человеком.

— Прости. Надо было заранее согласовать рост и скулы?

Я мысленно поморщилась. Сама ведь напросилась. Старый Юто смеялся всем лицом. У него смеялись щёки, подбородок и, по моим детским наблюдениям, даже уши. Сейчас от того мальчишки осталось не так много. Передо мной стояла его взрослая версия — высокая, стройная и весьма привлекательная. Как из круглого мальчика с карамельками в кармане получилось вот это, природа объяснять отказывалась.

— Мог бы сказать в автобусе, кто ты.

Улыбка сошла с его лица.

— Ты плакала.

Я опустила глаза на серое худи. На плече темнело мокрое пятно как раз там, где совсем недавно находилось моё лицо. Да уж. Хороша встреча друзей детства.

— Когда человек плачет, ему не всегда нужен разговор, — продолжил Юто. — Иногда хватает плеча.

Я несколько секунд рассматривала следы собственной туши на его одежде. И что на такое отвечать? Человек только что очень спокойно сообщил, что позволил мне залить слезами своё худи исключительно потому, что решил не лезть с расспросами.

После сегодняшнего разговора с бывшим подобное обращение с моими чувствами даже немного сбивало с толку.

— А я решила, что ты меня преследуешь, — призналась я. — И мысленно назвала маньячелой.

— Мысленно? — тут же поддел он.

— Не придирайся.

Юто рассмеялся, а я почувствовала, как губы сами растягиваются в улыбке. Ну и ладно. Дождь так дождь. Мокрые волосы высохнут, тушь можно купить новую, достоинство... с достоинством разберёмся позже.

Мы стояли возле входа в дом, и я украдкой рассматривала Юто. Сына соседей из восемьсот четвёртой. Мальчика, который таскал в кармане карамельки и пластырь с динозаврами.

Человека, которого я сегодня умудрилась сначала не узнать, потом использовать вместо носового платка и напоследок записать в потенциальные преступники.

Да, Аки. Встреча прошла великолепно. В груди что-то заныло, какой невезучий сегодня день, но глядя на него я тут же вспомнила разбитые колени и пухлые щёки мальчишки, который изо всех сил дул на мои ссадины.

— Юто.

— М? — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Ты всё ещё умеешь прогонять боль? — слёзы ещё не высохли до конца, но плакать я больше не собиралась. Мне почему-то захотелось спросить.

Он никак больше не комментируя посмотрел на меня, затем наклонился и подул в сторону моего сердца. Я уставилась на него. Он действительно это сделал.

Взрослый мужчина посреди улицы совершенно серьёзно применил метод лечения, придуманный в детстве. Первой сдалась я. Рассмеялась, вытирая мокрую щёку рукавом. Теперь уже попробуй разбери, где там дождь, а где мои слёзы.

— Идиот.

— Работает?

Я прислушалась к себе. После измены, разговора о «чистокровной японке», рыданий в автобусе, неправильной остановки и обвинения старого друга в преследовании день всё ещё оставался отвратительным. Но конец света, кажется, отменялся.

— Немного.

— Тогда могу ещё.

Глава 2. Измена, чай и немного Юто

Япония, 1763 год

Мидзучи

До имени не было одиночества и ожидания, была река. Она текла у подножия холма, огибала камни, прятала в себе тени ветвей и несла по поверхности лепестки ранней сакуры. По утрам над ней стелился туман. Днём в воде дрожало солнце. Вечером рыбы поднимались к поверхности и тут же исчезали, оставляя после себя лёгкие круги.

Всё было на своём месте: камни молчали, мох зеленел, корни старой ивы пили воду. И где-то в глубине, между холодными пластами и медленным течением, жило нечто, ещё не отделённое от реки.

Весна приходила, уходила, снова возвращалась.

А потом пришла девочка.

Она появилась утром, когда сакура ещё не совсем проснулась и лепестки падали редко — по одному, будто дерево ленилось расставаться с весной. Она была маленькая, босая, в светлом кимоно. Она шла так, будто берег её позвал, а она просто ответила.

У воды она присела на корточки и посмотрела вниз. В реке отразилось её лицо — круглое, серьёзное, с глазами, в которых ещё не поселился страх перед миром.

Она улыбнулась и опустила пальцы в воду. Течение коснулось её руки. Девочка вздрогнула, но не отдёрнула ладонь. Наоборот, рассмеялась — тихо, удивлённо, будто вода сказала ей что-то смешное.

— Холодная, — прошептала она, слово утонуло неглубоко, осталось рядом, закружилось среди лепестков.

В глубине что-то шевельнулось. Девочка потянулась за лепестком, застрявшим у самого берега. Слишком доверчиво поставила ступню на влажный камень, и камень, конечно, подвёл её — как иногда подводят все красивые вещи.

Она соскользнула в воду почти без звука. Река приняла её мягко. Волосы раскрылись вокруг лица, рука всё ещё тянулась к лепестку, глаза были широко открыты — больше удивлённые, чем испуганные.

Всё могло бы продолжиться как обычно, вода могла бы удержать её ещё мгновение, повернуло бы её к камням, а зрослые бы прибежали слишком поздно, но в глубине впервые возникло движение, не похожее на течение реки.

Тень скользнула вверх, осторожно, почти лениво, словно ещё не понимала, зачем торопиться.

Вода обвила девочку, поддержала под спиной, подняла к свету — как поднимают со дна чашу, боясь расплескать то, что в ней отражается. Девочка вынырнула, закашлялась. Воздух вернулся к ней шумно, сердито, по-детски.

Затем она оказалась на мелких камнях у берега — мокрая, дрожащая и всё равно с зажатым в ладони лепестком сакуры. Вода отступила, но не совсем. Под поверхностью оставалась длинная и едва заметная тень.