Луна на воде - Саманта Сотто Ямбао Страница 16

– Хана? Что-то не так?

– Что? Нет… нет. Я… просто задумалась об отце.

Кейшин мягко сжал ее руку.

– Я готов прыгнуть, когда ты скажешь.

– Не отпускай мою руку, – сказала Хана, глядя на мерцающее отражение Кейшина. – И запомни…

– Что?

– Что это был твой выбор.

Глава Тринадцать. Шепот и воск

Токио стал остановкой на пути в Гифу, к месту его новой работы с детектором Супер-Камиоканде. Его новый дом находился в двух часах езды от Токио на синкансэне[25] и еще тридцати минутах на местном поезде. Кейшина не ждали в исследовательском центре до понедельника, и он представлял себе, как проживет выходные, вновь открывая для себя Старый город.

Ему было восемь, когда они с отцом собрали вещи и пересекли Тихий океан. С тех пор Кейшин в Токио не возвращался. Не было причин. Родственников в Японии у него больше не было, а воспоминания о друзьях детства постепенно стерлись. Тем не менее Кейшин надеялся, что где-то на городских улицах потерянные воспоминания оживут и он отпразднует свое возвращение домой. Была еще одна вещь, которую он надеялся найти, но о которой он никогда не собирался говорить вслух.

Кейшин понимал, что шансы отыскать фрагменты своего прошлого невелики, но их оказалось достаточно, чтобы вытянуть его из-под одеяла теплой кровати гостиничного номера и заставить мужественно встретить ранние часы осеннего утра. Чем скорее он избавится от своей ностальгии, тем быстрее утихнут навязчиво звенящие в его голове вопросы и он сможет подумать о более важных вещах. На вершине списка его дел стояла студия Ghibli Миядзаки Хаяо[26]: он не мог даже помыслить, что покинет Токио, не совершив паломничество на родину одного из любимых аниме – «Мой сосед Тоторо». Персонаж Котобус, улыбающийся двенадцатиногий кот с окнами и мягкими шерстяными сиденьями в полом нутре, сделал путешествия на любых автомобилях, автобусах, поездах и самолетах, которые Кейшин совершал после просмотра этого мультфильма, мучительно приземленными. Но пруд на заднем дворе ломбарда превзошел даже его. Путешествие посредством пруда превзошло любой вид транспорта, в том числе и покрытый мехом.

Кейшину никогда не приходило в голову, что однажды ему придется искать слова для описания того, как он плюхнулся в воду и вышел из нее в другом месте совершенно сухим. Сегодня это стало одной из двух загадок, которые будут преследовать его до конца жизни. Вторая – объяснение того, как так вышло, что мгновение назад он стоял над прудом в Токио, и вдруг оказался посреди бескрайнего моря пампасной травы. Он повернулся к Хане, не сознавая, что все еще сжимает ее руку.

– Уже можешь отпускать, – заметила Хана.

– Ох… хм… прости. – Кейшин опустил ее руку, чувствуя, как, вопреки холодному воздуху, под воротником у него расплывается жар. – Где мы? Как мы сюда попали?

– Мы прыгнули в пруд, помнишь?

– Да, но… – Кейшин закрыл глаза и потер лоб, не сумев решить, успешно ли закончился их эксперимент. Признать, что каким-то образом этот замшелый пруд телепортировал их, означало поставить под сомнение больше научных законов, чем он сумел бы перечислить, – это невозможно.

– И все же мы здесь.

– Пруды не могут… – Кейшин тряхнул головой, внезапно захлопнул рот и вытаращил глаза. – Если только…

– Если?

– Это был не пруд.

Хана приподняла бровь.

– Я не знала, что есть другое название для водоема, где можно созерцать плавающую луну.

– Нет, безусловно, – согласился Кейшин, – зато есть слово, обозначающее объекты, которые соединяют две точки пространства-времени. Мост Эйнштейна – Розена[27]. Червоточина. Червоточины, Хана! На заднем дворе! Ты хоть представляешь, что это значит? Боже. Это же может все изменить.

– Это ничего не меняет.

– Разумеется, меняет, – Кейшин нервно расхаживал по траве, – это же открытие века! Применение…

– Мой отец все еще пропал, – напомнила она.

Не закончив очередной шаг, Кейшин резко остановился, загнав нахлынувшую на него сумятицу планов и возможностей в свою черепную коробку.

– Хана… – Он вздрогнул. – Я… Прости. Я не хотел…

– Понимаю, – произнесла Хана ровным тоном. Отвернувшись от него, она обвела рукой пустынное поле. – Это Храм Шепота.

Кейшин внимательно пригляделся к колыхаемой ветерком траве.

– Там ничего нет.

– В нашем мире все не так просто, как в вашем.

– Ваш мир? Как это понимать?

– То место, которому я принадлежу, а ты – нет. Разве в твоей науке нет названия для этого? Я буду называть это так, как тебе больше нравится, хотя до сих пор не понимаю, почему ты предпочитаешь называть пруд какой-то дырой с червями.

– Я… – Кейшин поискал четкое краткое название, чтобы напечатать его крупным черным и жирным шрифтом на этикетке, которую он мог бы наклеить на землю под своими ногами. Он порой предавался размышлениям о мультивселенной вместе с Рамешем, но только по пятницам, после нескольких стаканов двенадцатилетнего виски.

Хотя Кейшин был отлично осведомлен о любых гипотезах и контраргументах о параллельных измерениях, он не смог найти ничего, что могло бы адекватно описать шорох травы вокруг него, солнечный свет, согревающий его щеки, и терпеливый взгляд женщины, ожидающей его ответа. Как ее глаза могли оставаться одновременно непроницаемыми и притягательными – это, казалось, была еще более таинственная загадка, чем тот невозможный мир, в который его занес пруд.

– Нет, такого у нас нет.

– У нас тоже нет для него названия. Никогда не испытывали в нем необходимости. У нас ведь есть только один мир, и это – он, – пояснила Хана. – Но если ты чувствуешь, что тебе нужно как-то назвать его, то можешь называть его Исекай[28].

«Другой мир», мысленно перевел для себя Кейшин, убедившись, что его японский язык заржавел даже больше, чем ему казалось.

– Это сон, – сказал он больше для себя, чем для Ханы, – это должно быть сном.

– Если твоя вера в то, что это сон, поможет тебе принять то, где ты находишься, – я не буду возражать. Но если ты хочешь увидеть правду… – Хана протянула ему очки своей матери, – надень их.

Хана впервые побывала в Храме Шепота, когда ей было семь лет. Бабушка попросила Тошио позволить Хане провести с ней выходные, и они остановились у храма на пути к ее дому.

Хана выбралась из маленькой лужи посреди травянистого поля и выпрямилась.

– Где же храм, собо[29]?

Осима Асами улыбнулась внучке. Она