Тот, кто видит долги - Павел Белянов Страница 12

Марек ушел от них уже затемно. Дошел до дома, лег, вымотанный, и уснул сразу, не раздеваясь.

На четвертый день соседка старухи позвонила ему.

— Вы просили позвонить, — голос был испуганный. — Приезжайте. Ей плохо, со вчерашнего дня не встает, лежит. Скорую вызывала, осмотрели — ничего острого, просто возраст, говорят. Но я вижу: человек уходит. У мамы моей был такой взгляд перед смертью. Я узнаю.

Марек выехал сразу же.

Старуха лежала в постели, аккуратно укрытая одеялом. Соседка сидела рядом на стуле. В комнате стоял холод — сухой, густой, будто воздух загустел, как вода.

Марек отправил соседку на кухню вскипятить воды — просто чтобы остаться со старухой наедине. Сел на ее место, взял старуху за руку.

Рука была легкая, прохладная. Пульс редкий, с перебоями. Поток, который Марек чувствовал теперь, стал плотнее. Раньше от старухи тянулась тонкая нить — теперь текло широко, быстро, и всегда в одну сторону: к окну, за которым стояла одна темнота. Дальше Марек ничего не видел.

— Ты меня слышишь? — тихо спросил Марек. — Я здесь. Это Марек.

Старуха пошевелила губами. Глаза искали что-то на потолке и не находили.

— Темно, — выдохнула она едва слышно. — Дорогой, как темно. Должен быть свет.

Свет был. Люстра горела — три лампочки из пяти. Марек промолчал, только держал ее руку. Сказать ей было нечего, а врать он не хотел.

Вдруг она перестала искать взглядом. Глаза остановились на потолке, замерли — будто наконец нашли то, что искали. Лицо чуть разгладилось.

Она заговорила. Марек почувствовал это всем телом — слова выходили из ее губ, из ее горла, но были не ее. Голос чужой: не старческий, без дрожи, без хрипоты. Так говорит тот, кому некуда спешить и не о чем тревожиться.

— Ты идешь и идешь, — сказал голос. — Смотришь и смотришь, и пятнадцать лет не можешь найти ответ: почему я тогда забрала тебя.

Марек замер. Рука старухи в его руке стала легкой, холодной. Голос внимательный — и в нем было то самое, что Марек помнил с той ночи в переходе, семнадцать лет помнил и не мог забыть: старое любопытство.

— Кто ты, — выговорил Марек. Горло пересохло. — Ты Сила?

— Ты лежал на бетоне, — сказал голос, не отвечая. — Тепло выходило из тебя толчками, в такт сердцу. Ты думал, никто не видит. Я видела. Наклонилась и подняла тебя — интересно стало, что ты сделаешь, если останешься жить. Ты помнишь это, Марек. Один ты и помнишь. Но теперь вспомнил еще один. Тот, кто положил жетон на твой стол.

У Марека похолодело в груди — не от стылого воздуха.

— Откуда ты знаешь про жетон? — спросил он. — Кто его положил? Кто он?

— Ты спросил, есть ли еще один такой, как ты, — голос был ровный, губы едва двигались. — Я ответила даром — стало любопытно. До сих пор любопытно. Смотри внимательнее, Марек. То, что кормится этими людьми, — не мое. Я туда ничего не давала. Это у меня забирают.

Пауза. И тут в голосе впервые за семнадцать лет прозвучало то, чего Марек никогда не слышал. На страх не похоже — для страха это было слишком спокойно. Больше похоже на удивление.

— Кто-то научился забирать помимо меня. Кто-то берет мое.

— Кто? — повторил Марек. — Второй? Тот, с жетоном?

Ответа не было. Слова оборвались так же резко, как начались.

Лицо, только что открытое и ясное, снова стало старым, растерянным. Она моргнула, нашла Марека взглядом — и в глазах опять была она сама: маленькие, тусклые, добрые.

— Милый, — сказала она уже своим голосом, тихим, дрожащим. — Прости, задремала. Посидишь еще немного? С тобой не так темно.

— Посижу, — сказал Марек. — Сколько нужно.

Он сжал ее руку. Из старухи по-прежнему текло — ровным, сильным потоком, в сторону, прочь. Марек не мог этого остановить. Не потому, что так велела Сила. Тут распоряжался кто-то другой, неизвестный.

Старуха умерла на закате. Тихо и не просыпаясь, все еще держа его за руку. Соседка плакала на кухне. Марек посидел еще немного, сложил ей руки, как полагается, и вышел на темную улицу.

О смерти он не думал — насмотрелся вдоволь. Он думал о том, что сказал чужой голос ее губами: Силу обкрадывают. Кто-то научился забирать в обход нее, забирает то, что принадлежит ей.

Значит, Сила — которая пятнадцать лет была для Марека и землей, и небом, — не одна в этом деле. Теперь есть что-то еще, что отбирает у нее. Сила знает про Марека, про вечер, про жетон. Она говорит с ним через тех, кто умирает, — потому что ей, как всегда, любопытно.

А на другом конце города трое парней с чужими деньгами прятались от человека, которого искал Ремез вместе со своим провидцем. Витек так и не нашелся. Старуха. Те, кто угасает без долга. Парни. Жетон. Второй. Все это происходило в одном городе, в одни и те же дни.

Марек больше не верил, что это просто так совпало. Сила не разменивается на пустые совпадения.

Он пошел к остановке в темноте — и впервые за семнадцать лет не думал о том, чего от него ждет Сила.

Он думал о другом: кажется, Сила впервые испугалась. Не за него, а за себя.

Глава пятая. Приглашение

За Мареком пришли в четверг, поздно вечером. Они не подкрадывались к двери. Марек знал, еще до стука, что идут за ним. Если столько лет занимаешься чужими долгами, у тебя появляется нюх на приближающуюся беду, ты чувствуешь ее в воздухе коридоров, уже на лестнице.

Марек как раз грел ужин, хлебушек и сосиски в кастрюльке, дешевые, разбухшие, и вдруг остановился с вилкой в руке. На площадке было тихо, а тишина стала другой. Так тихо становится, когда несколько человек стоят и не дышат.

Стук был короткий, с надрывом, два раза.

— Откройте, пожалуйста. Мы хотим поговорить.

— Заходите, заходите, — ответил голос сквозь дерево. Он был спокоен, он был скучающим.

Марек не открыл, он тихо двинулся к кухне и оценил: пятый этаж, нет канализации, через окна не убежишь. Дверь в коридоре не крепкая, замок сломан; он и сам знает об этом и не починил, дурак, так что она поддастся с первого толчка плечом.

Толчок последовал, и они вошли со второго. Дверь скрипнула и слетела с петель, и на пороге появились два мужчины, а