Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 94

Первая.

Мы склонили голову.

Закрыли глаза и вздохнули.

— Её звали Викторина.

XII

ПЕРВАЯ, И ПОСЛЕДНЯЯ, И ВСЕГДА

Ещё три года минуло с тех пор, как мой мастер показал мне правду о том, что мы есть. Три года, что были разом темнейшими и ярчайшими в моей жизни.

Моё время в Сан-Иве было чудом. Пробуждением. Столько тайн раскрыто. Столько истин обнажено. Вулфрик учил меня о Войнах Крови, о падении рода Спасителя, о бдении, что мы, уцелевшие Верные, держали после. Я узнала, что те истёртые странствиями люди, что навещали Приорию, были искателями в рабстве воли у Вулфрика, высматривавшими знаки, что святая кровная линия не угасла. Иногда Вулфрик сам выступал из Сан-Ива, рассыпаясь в брызги багряных мотыльков и направляя свой полёт к какому-нибудь далёкому слуху, какой-нибудь слабой надежде, всегда оказывавшейся ложной.

Но вечно бдение его длилось.

Мой мастер простил меня, и в те годы мы стали гораздо ближе. Он обучал меня мечевому искусству, муштруя во тьме утробы Приории. Уроки его были жестоки, часто оставляя меня без конечностей, сломанной и окровавленной. Но в том горниле я стала столь же свирепой, какой притворялась та маленькая девочка, что играла в солдат со своим старшим братом. Вулфрик сидел со мной часами в библиотеке иные ночи, читая из святых писаний, вынесенных из руин Шарбурга его собственными руками, и я сидела у его ног, как почтительная дочь, какой всё ещё притворялась. Он был блестящим учителем, сквозь которого история, философия, богословие текли, точно свет сквозь окно. Но настроения его оставались столь же вероломны, как море, души внутри него вечно неспокойны.

Думаю, он был по-настоящему в мире с собой, лишь когда охотился, и в те ночи мы часто делали это вместе; вчетвером, истребляя нечестивых и неблагочестивых бок о бок. Мы с Персивалем приносили нашему мастеру предложения, точно блюда дегустационного меню, — пьяницу, забившего жену до смерти, олдермена, разжиревшего на взятках, логово лощёных молодых головорезов. Но любимым у Вулфрика было просто ходить по улицам, бродя там, куда вёл его Бог, заглядывая в умы людей, пока не выкопает грех, достойный того, чтобы убить за него.

— А разве не у всех есть такой?

Я подняла тогда взгляд, нашла Диор, наблюдавшую за мной через трюм.

— Я к тому, что, если копнуть достаточно глубоко, найдёшь зло в каждом сердце, разве нет? Особенно если ты тот, кому решать, что зло, а что нет?

— Это правда, — кивнула я. — Но мы убивали убийц, Диор. Извергов и животных. Творя зло, мы изымали зло из мира, как и велел нам Обет Эсана. Признаю, одна в моём гробу днём я порой находила свои мысли встревоженными всей этой смертью. Но я говорила себе, что это просто слабость. Смертная хрупкость, не сброшенная. Учения Иллии были спасением моей души, и я никогда не отказывалась от мечты о небесах. Если я не убиваю нечестивых, должна ли я вместо этого убивать добрых? И если я позволяю злу длиться, не делает ли это меня ещё более злой? Но даже в худшие времена, когда я часами отмывала кровь с одежды, смрад крови из волос, глядя в зеркало на место, где должно было быть моё отражение, и гадая, чем я стала… всё же у меня был он.

Мой милый Лоран.

Он вырос, мой певчий птенец; мужчина девятнадцати лет теперь, где некогда стоял мальчик. Ушли тихий голос, застенчивая манера, дитя в лесу. Широкие плечи, и крепкая челюсть, и растущая искушённость, что радовала его отца без конца. Но не так, как радовала меня. Ибо это я выманила его из его скорлупы. Это я прокрадывалась на его балкон по ночам и увлекала его в город, что однажды станет его.

За те три года мы посещали ночные рынки и таверны, курильни и оперы. Сан-Ив был водоворотом в те ночи, и мало кто обращал внимание на двух юнцов, вышедших вкусить. Легион Вечного Короля к тому времени сокрушил мою родину, и все знали, что Сан-Ив вскоре должен стать его целью. Город Копий был затоплен нордскими беженцами, солдатами, музыкой и дымом и тем отчаянием, что приходит с тем, что ощущается как последние дни. И в это мы с Лораном ныряли, я — его глаза, а он — моё смертное сердце, проживая каждую ночь, как последнюю.

Он никогда не спрашивал. Ни разу за всё наше время вместе. Мы говорили о том, что я видела и что он слышал. О жизни, и мечтах, и надеждах на то, чем он мог бы однажды стать. Но он никогда не спрашивал, что я. Он знал лишь, что я его друг, и в этом, надеялась я, могло быть достаточно. Но я чувствовала это в нём. Зреющее недовольство. Растущий шип.

Вопрос, на который однажды скоро придётся ответить.

Мы с товарищами были заняты — недостатка в грешниках в те ночи не было. Не было недостатка и в родичах крови. Многие птенцы и медиа удирали на восток пред наступлением Фабьена, ища приюта у груди Сан-Ива. И на них мои товарищи обрушивались, ненасытные, праведные, выпивая их, точно вино на нескончаемой красной свадьбе. Гниль на плоти Алекс почти исчезла, разложение её ума совсем исцелилось её святыми хищениями. Она глядела на меня теперь с жалостью, на крадущуюся с поднятым воротником и лицом, обмотанным шарфами, и думаю, это она убедила Вулфрика вывести меня в ту ночь.

Я пробудилась рано, надеясь урвать немного времени для себя после того, как мои кровавые обязанности будут исполнены. Прошли недели с тех пор, как я выходила с Лораном, и он казался встревоженным в последнее время. Но, поднявшись из гроба, я нашла на нём подарок, сшитый точно для меня; роскошное багряное платье из крепжоржета и кружева. И, пока мои изумлённые глаза блуждали по лифу, мои холодные руки по ткани, я нашла под ним маску.

Она была фарфоровой. Бледной, как моя кожа, прохладной под кончиками пальцев. Глаза обведены чёрным, губы выкрашены красным, и мушка наколота на щеке. Я была не так давно мертва, чтобы не помнить, как когда-то выглядела, и, хоть никакое зеркало не отбросило