Поединок сердец - Тессония Одетт Страница 63

Я не знаю, что чувствует Эдвина и осознаёт ли она вообще, что мы делаем. Насколько я знаю, она просто использует меня как якорь для собственных эмоций.

Но разве не для этого я здесь? Это ведь я сам сказал ей меня использовать.

После окончания спектакля я веду Эдвину за кулисы знакомиться с труппой. Они встречают ее восторженными визгами, и несколько человек просят у нее автограф. Невероятно, как Эдвина может так легко выходить из своей раковины в определенных ситуациях. Порой она кажется такой неуверенной в себе, такой замкнутой. В другое же время она без умолку болтает, ни о чем не заботясь. Хотя я усвоил, что если что-то и может пробудить в Эдвине харизму, так это разговор о ее книгах.

Когда мы наконец покидаем «Прозу Стервятника», улицы становятся куда тише, чем были прежде. Эдвина же, напротив, не может остановиться. Я не против. Она без умолку тараторит о своих любимых сценах, любимых музыкальных номерах. Мы не спеша направляемся обратно к квартире Зейна, придерживаясь более спокойных переулков, и я слушаю каждое ее слово с глупой улыбкой на лице.

Мы в паре кварталов от места назначения, когда я делаю небольшой крюк к уличному ларьку. Запахи жареного теста, сахара и кардамона наполняют воздух, пока я обмениваю горсть цитриновых фишек на два пакетика со знаменитейшим лакомством Звездного Двора. Я протягиваю один Эдвине.

– Что это?

– «Луми».

Она запускает руку в пакет и достает одно из круглых пирожных.

– Это то, о чем говорил Зейн?

– Именно.

Эдвина сияет и отправляет пирожное в рот. Вслед раздается приглушенный стон.

– О, они восхитительны, – говорит она с полным ртом.

Я наблюдаю за этими губами, припудренными рассыпчатым сахаром, в то время как сам пожираю свое пирожное. У меня даже возникает мысль купить еще десяток пакетиков, просто чтобы задержаться подольше. Как только мы вернемся к Зейну, мы больше не будем одни.

Но конец нашего вечера неизбежен, и, закончив с лакомствами, мы возобновляем путь. Я нарочно замедляю шаг.

– Ах, я не могу перестать думать о той сексуальной сцене, – говорит она с мечтательным вздохом, наверное, уже в сотый раз. – Это было феноменально, не правда ли? Они почти не касались друг друга, но стриптиз и танец говорили сами за себя. А ты видел ее грудь? Она была острой, как две пирамиды. Какой прелестный силуэт.

– Кажется, ты неравнодушна к женской груди.

Она пожимает плечами.

– А почему бы и нет? Она же потрясающая, всех форм и размеров. Возможно, это из-за того, что моя такая маленькая, я так ценю разнообразие. Хотя иногда мне хочется, чтобы моя грудь была чуть побольше.

Последние слова она бормочет себе под нос, бросая взгляд вниз.

Возможно, я подлец, но мой взгляд тоже опускается туда, останавливаясь на полоске кожи между ее нижними ребрами и передней частью платья. На этом восхитительном изгибе. Ей нет никаких причин желать, чтобы ее грудь была какой-то другой. Она и так просто идеальна.

Взгляд Эдвины резко встречает мой, и я замираю. Проклятье. Она поймала меня на подглядывании. Девушка щурит глаза, и на ее губах появляется дразнящая улыбка.

– Ты что…

– Мне нравятся маленькие пики, – торопливо говорю я. И в последний момент добавляю: – У безе.

Ее рот захлопывается.

– Прошу прощения?

Я моргаю, глядя на нее. С какой стати я вообще это сказал? Я прочищаю горло.

– Я… я готов дать Монти ответ. На его… вопрос о десерте.

– Понятно.

У нее на лбу собирается морщинка, но она не просит объяснений. Мы снова идем.

– Я только что вспомнила! Ты знал, что у Дафны есть благая форма?

Я с облегчением вздыхаю, но превращаю это в смешок. Слава всем святым, ее ум уже перепрыгнул на другую тему.

– У большинства фейри она есть, Вини.

– Да, но ее облик восхитителен. – Она понижает голос, словно это секрет.

– Ты и вправду видела ее в благой форме?

Она кивает.

– Сегодня, пока мы готовились. Она довольно милая, но, кажется, Дафна не чувствует себя в ней комфортно. Это напомнило мне кое-что еще. Кто ты, Уильям? Какой ты фейри? У тебя есть неблагая форма?

Я делаю паузу перед ответом, и когда отвечаю, тяну слово, как вопрос.

– Есть..?

Она останавливается, упирая руки в бока.

– Это не полный ответ. Я задала тебе два вопроса. Кто ты как фейри?

Я выдаю стон и прислоняюсь к ближайшему зданию, чтобы освободить место для случайных прохожих. Вокруг нас почти никого нет, ведь бо́льшая часть ночной жизни сосредоточена на Холли-стрит, которая светится впереди.

– Неужели я должен отвечать?

Мое нежелание только подогревает ее любопытство.

– Я слишком любопытна, чтобы не узнать. Все, что ты говорил об этом раньше, – это то, что ты «бесполезный» фейри. Так кто же ты? Если расскажешь мне свой секрет, я расскажу тебе один из своих.

С неохотой снимаю перчатки и засовываю их в карман пиджака. Затем протягиваю одну руку ладонью вверх.

Она хмурится, переводя взгляд с меня на мою раскрытую ладонь.

– Что ты…

– Просто смотри.

Я сосредотачиваю внимание на своей ладони, на покалывании, которое начинается в центре. Покалывание усиливается, перерастая в приятное тепло, наполняющее каждый сантиметр моей ладони. Я сужаю фокус еще сильнее, заставляя свою магию фейри откликнуться. Подчиниться. Создать.

Наконец из центра моей руки появляется один розовый лепесток. Эдвина ахает.

Формируется еще один лепесток. Затем еще один. И вот уже на моей ладони распускается розовый пион, его лепестки трепещут от легкого ветерка.

Я протягиваю его Эдвине, и она бережно принимает его в обе руки.

– Я фейри цветов, – говорю я без энтузиазма.

Она разглядывает цветок широко раскрытыми глазами, прежде чем поднять взгляд на меня. Ее губы приоткрываются, но то, что она собиралась сказать, превращается в ошеломленный писк. Она несколько раз моргает, осматривая мое лицо. А точнее, розовые лепестки, окаймляющие мои веки.

– Это моя неблагая форма, – говорю я ровным тоном.

Ее взгляд наконец отрывается от моего лица, скользит вниз, к моим ногам, а затем поднимается по всей длине моего тела. Когда ее глаза снова встречаются с моими, она вопросительно приподнимает бровь.

– Это все, – говорю я, пожимая плечами. – Моя биологическая мать была цветочной феей, но я не унаследовал от нее или от отца многого. Не каждый фейри может полностью превращаться в другую форму, особенно такие, как я, рожденные в поздних