Злая: Детство - Грегори Магуайр Страница 57

старшей сестрой и швырнул камень в окно Унгера? Её казалось вполне возможным, что это Панци, но всё же её любопытство давно улеглось. Зато она подозревает, что именно Панци разбил украденный чайный сервиз, который она собиралась вернуть на следующий день ранним утром, ещё до открытия школы. В том случае её собственное преступление – кража чудесной вещицы – затмило последующий скандал с её уничтожением. Если бы она не принесла сервиз в дом Лей Лейлаани, Панци бы ничего не разбил.

Как бы то ни было, Панци избежал наказания. А поскольку никто не поставил ему в вину разбитый сервиз, он смелеет. Все эти яркие кусочки цветной глазури, розовые, мягкие на вид сколы по краям черепков. Он отправляется на поиски ещё чего-нибудь, что можно сломать, испортить, разбить. И рискнуть по-крупному.

Сначала он просто бьёт сухой суковатой палкой кусты болотных томатов. Увлекательное зрелище: как лопаются краснеющие плоды, роняя на землю золотистые семена. Для каких-то откровенных плотских переживаний мальчик, пожалуй, слишком мал, но вид того, как тугая оболочка, расходясь, открывает сочную влажную сердцевину, – вполне зримая метафора не только для сексуального насилия, но и для насилия вообще.

То же самое и с птичьими яйцами. Они так и просятся, чтобы их разбили, иначе почему у них такие хрупкие скорлупки?

Но беда с томатами, яйцами, паутиной в том, что они не оказывают никакого сопротивления. Вот когда ножом, стащенным с кухни Лей, Панци перерезает плодоножку дыни и кромсает её на куски, чтобы их дочерна облепили муравьи, прежде чем вернётся бедолага-садовник и попытается спасти хоть что-то, – да, это приносит большее удовлетворение.

Но и его недостаточно.

Может, это тоже своего рода злое колдовство – доступное даже мальчишке. Портить вещи.

Отец погружён в раздумья. Няня, облюбовав самое удобное из плетёных кресел, часами сидит в нём со штопкой на коленях, изображая занятость. Лей в нарастающем отчаянии мечется туда-сюда. Сёстры увлечены своими делами вне дома. И вот Панци принимается сеять хаос: с таким вдохновением и точностью, что эта способность выглядит даром свыше. «Если Безымянный Бог не желает, чтобы я ломал засовы на козьем загоне, откуда у меня взялась такая мысль? Козы не против. Я освободитель, папа».

Но ему не приходится объясняться вслух. Козы, разбежавшиеся по округе, в одно утро портят десяток садов. Никто не видел Панци возле козьего загона. Может, воротца сами сломались? Нет: следы ножа на дереве выдают чей-то злой умысел.

Две козы, забредшие достаточно далеко от города, чтобы насладиться отдыхом на природе, попадаются там в чьи-то зубы поострее ножа Панци. Мальчик сам натыкается на их трупы. И мчится на площадь, чтобы сообщить печальную новость. Никто его не подозревает, да и в чём? Он же ребёнок. Да и следы на глотках коз явно оставили не его зубы.

Возможно, это отметины клыков Скийоти. Так, к слову.

Далее следуют новые пакости. Чью-то домашнюю кошку спустили в ведре в колодец. Кошка выжила, но характер у неё испортился. Четыре ярко-жёлтые птички каким-то образом угодили в сеть, и им свернули тонкие шеи. Из перьев, приклеенных рисовой пастой к стене амбара с рисом, складывается какое-то слово, но прочесть его никто не может, поскольку правописание, по всей видимости, не сильная сторона кровавого художника. Да и тельца мёртвых птиц, скорчившихся на земле с поджатыми когтистыми лапками, красноречиво говорят сами за себя.

Среди горожан нарастает ропот. Фрекс тоже слышит о волне злодеяний и даже упоминает этот всплеск вредительства в своей проповеди – как метафору ловких происков дьявола. Затем кто-то вламывается в дом Парииси Маани, отца Парииси Тоора. Портрет Первого Парииси, – по всем сохранившимся сведениям, дружелюбного и кроткого отца семейства, поборника приличий, – изуродован ножом. Из нарисованного лица вырезаны глазные яблоки, словно косточки из вишни. Это пробуждает в жителях Оввельса подозрение: не замешано ли тут колдовство? Что ещё может означать столь целенаправленный вандализм – похищение глаз давно умершего главы одной из правящих семей? Что будет дальше? Кто следующий? А что если дело не в редком портрете с глазами, а в глазах как таковых? Глаза мёртвых коз в конце концов достались воронам. Кому ещё нужны чужие глаза? Только ведьмам, чтобы подглядывать за людьми, именно поэтому ведьмы и держат ворон.

Первой оценивает масштаб нарастающей угрозы Лей Лейлаани. К её чести, она не выгоняет семью Троппов на улицу. Наоборот, в этой ситуации ей видится новая возможность. Необходимо уехать, хотя бы на время.

– Если мы уедем, а безобразия продолжатся, – говорит она, – это будет доказательством того, что никто в этом доме не виноват.

– А если мы уедем, и беды прекратятся? – вкрадчиво спрашивает няня.

Лей давится всхлипом.

– Тогда нам лучше вовсе не возвращаться.

– Ох, господи, – пугается няня, – да какое же тут может быть «мы», почтенная вдова Лей Лейлаани. – Это формальное обращение в такой момент – пожалуй, самое жестокое, что она когда-либо говорила хозяйке. – Вы же не думаете и вправду присоединиться к нам? Люди решат, будто мы вас похитили. Впрочем, сомневаюсь, что Фрекс согласится на отъезд. Это, считай, прямое признание вины. А, Фрекс?

Но Фрекс не отвечает. И возмутительные выходки не прекращаются – ничего более ужасного, чем прежде, но тревога в народе не утихает. Жители Оввельса редко запирают двери, большинство окон затянуто одной тонкой сеткой – если вообще закрыто хоть чем-то. Люди в городке, как правило, не слишком алчные, так что мало кто хранит у себя дома драгоценности. Основной предмет роскоши в домах зажиточных горожан – полосы узорчатой ткани, вправленные в рамы, чтобы вешать на стену, или в складные ширмы, чтобы ставить где-нибудь в комнате. Теперь эти изящные вещицы тоже кто-то портит: вспарывает ткань одним ударом ножа. Меж разошедшихся складок сквозь хирургически точный разрез виднеется глиняная штукатурка или бамбуковые рейки.

В каждом доме, однако, где-то припрятан горшочек с монетами. Мёртвые птицы и попорченная капуста – это одно, но когда из разнообразных тайников начинают пропадать деньги, люди уже не скрывают недовольства. На очередном собрании – Эльфи уже ввела толпу в транс своим пением, но пока не успела ускользнуть на встречу с Парииси Тоором – она чувствует, что настрой прихожан изменился. Когда корзинка отправляется по кругу за ежедневным подаянием, то собирает больше колкостей, чем медяков.

– Денежки и так на глазах тают, – бурчит какая-то скупая старушонка. – С какой стати нам отдавать последнее?

Ей вторят ещё несколько голосов. Обычно покорная паства гудит, как разворошённый улей.

– Завтра мы останемся для размышлений дома, – объявляет Фрекс прихожанам. Он быстро завершает собрание, больше не возвращаясь