Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 55

– Почему? – спросила она. – Почему вы обращаетесь ко мне, когда мы – те, кто мы есть друг для друга?

– Кто же мы?

– Женщины, любившие одного мужчину. Матери… наших сыновей. Как вы можете забыть об этом хотя бы на миг?

Киян улыбнулась. Улыбка была жесткая. Решительная. Женщина не отпускала руку Лиат, но и не держала ее насильно.

– Я хочу, чтобы вы стали моей союзницей, потому что сейчас нам нельзя иметь врагов. К тому же мы с вами похожи. А еще я думаю, вы так же отчаянно хотите отвлечься от дурных мыслей, как и я сама. Война уже близко. Поэтому между нами должен быть мир.

– Тогда у меня тоже есть просьба.

Киян согласно кивнула.

– Когда Найит вернется, проводите с ним побольше времени. Поговорите с ним, узнайте его поближе.

– Потому что?

– Потому что вы хотите, чтобы я полюбила вашего мальчика, а я хочу, чтобы и вы хоть немножко полюбили моего.

В глазах Киян заблестели слезы. Женщина улыбнулась и пожала руку Лиат. И та сжала ее кисть в ответ, словно утопающий, который хватается за веревку. Только сейчас Лиат осознала, насколько силен был в ней страх, насколько глубоко было одиночество. Даже Маати не мог ее утешить. Она не знала, как так вышло, просто вдруг очутилась рядом с Киян, уткнулась в ее плечо и заплакала. Жена Оты горячо обняла ее, бережно обвила руками, словно хотела защитить от всего мира.

– Им этого не понять, – проговорила Лиат, когда к ней вернулось дыхание.

– Они мужчины, – ответила Киян. – У них все проще.

13

Оту много лет кормили путешествия, а точнее, благородное ремесло. Посыльным он изъездил половину Хайема: днями не вылезал из седла, или трясся скорчившись в повозке, или шел пешком. Теперь он с улыбкой вспоминал тогдашние ночевки, тепло и тяжесть в ногах, шерстяное одеяло, под которое все равно забирались клещи. Вспоминал, как смотрел в широкое ночное небо и был почти счастлив. С тех пор многое изменилось. Он слишком долго почивал на лучшей постели Мати.

– Желаете чего-нибудь, высочайший? – спросил молодой слуга, заглядывая в шатер.

Ота отдернул занавесь над койкой и посмотрел на него. Лет восемнадцать. Длинные волосы стянуты кожаным шнурком.

– Почему ты решил, что мне что-то нужно?

Паренек смущенно опустил глаза:

– Вы опять стонали, высочайший.

Ота перевернулся на спину. Туго натянутый холст заскрипел под ним, словно корабль в шторм. Он закрыл глаза, перебирая в уме все, что могло вызвать стон. Спина болит так, словно его били ногами. Бедра изнутри стерты чуть ли не до крови от верховой езды. Не прошло и десяти дней, как отряд выехал из Мати, а Ота уже понял: он совсем не представляет, как вести войска через лесистые холмы, которые тянутся от Мати почти до самых гор к северу от селения дая-кво. Гальтские полчища, которые наступают с юга, вне всяких сомнений, продвинулись далеко, и над поэтами нависла страшная угроза.

Ота открыл и снова закрыл глаза. Сейчас его больше всего беспокоила пульсирующая боль в натертых местах.

– Возьми у лекаря целебную мазь, – приказал он.

– Я позову его.

– Нет! Просто… просто принеси мазь. Я не болен. И не стонал. Это скрипела койка.

Слуга изобразил повиновение, попятился и закрыл за собой дверь. Ота снова опустил сетчатый полог. Шатер с дверью. О боги!

В первые дни все шло не так уж плохо. Наконец-то он делал что-то стоящее, и чувство свободы, рожденное сознанием этого, почти заглушило страхи, тоску по Киян и детям. День короткого северного лета тянулся долго. Ота и утхайемцы рысили верхом на лучших лошадях, посыльные шли впереди, разведывая местность, охотники били дичь. Огромный зеленый мир благоухал всеми ароматами земли. Северный тракт соединял только зимние города: Амнат-Тан, Сетани и Мати. От Мати до селения дая-кво хорошей мощеной дороги не проложили, зато из предместья в предместье шли торговые пути – грязные колеи, укатанные телегами, истоптанные копытами и обувью. Вдоль обочин поднимались высокие травы, доходившие лошадям до брюха. Стебли шелестели на ветру, точно сухие ладони, которые трутся друг о друга. Сначала уверенная поступь скакуна успокаивала Оту, наполняя ощущением силы и твердой земли под ногами. Однако воодушевление потихоньку сходило на нет, а беспокойство все росло. Мерный шаг лошади навевал скуку, в шутках и песнях спутников поубавилось огня. Да, в старинных сказаниях и балладах Империи попадались строчки о воинах, изнемогающих от усталости и тоски по родине, но там речь шла о многих месяцах или даже годах, проведенных вдали от дома. Ота с отрядом не одолели и половины пути, а моральный дух уже заметно понизился.

Охотники, дозорные и утхайемцы ехали верхом, но большинство шло на своих двоих. Всадники останавливались задолго до наступления темноты, чтобы отставшая пехота успела добраться до лагеря засветло. И все равно люди подтягивались к шатрам даже за полночь, когда войско уже поужинало и устроилось на ночлег. Опоздавшие не наедались досыта и не успевали выспаться к утру. Оказалось, что колонна не может двигаться быстрее своих самых медленных частей. Оте нужны были и скорость, и люди, но получить все вместе он никак не мог. Он понимал, что сам виноват в этом.

На этот вопрос и на тысячи других, касавшихся тонкостей войны, существовали ответы. Их знали гальты. И Синдзя мог бы их подсказать, если бы не сидел сейчас в какой-то западной крепости, напрасно дожидаясь нападения гальтских ратей. За плечами у этих людей был опыт настоящих сражений, а не разрозненные сведения из нескольких старинных книг, которые Ота прочел в промежутках между церемониями в храме и разбором придворных интриг.

По двери тихонько, виновато царапнули. Ота свесил ноги, сел и откинул занавес. Вопреки его ожиданиям, в шатер вошел не слуга, а Найит.

Юноша выглядел неважно. Подол синего халата до самых колен забрызгала белесая грязь, по которой пришлось ехать. Ота невольно представил сложность их положения. Найит – сын двух отцов, угроза для Даната, надежда на продолжение династии. А еще он способен помочь в спасении дая-кво. Думать о таких вещах не осталось сил. Ота слишком измучился, чтобы сто раз пережевывать одно и то же.

Он сложил руки в жесте приветствия. Найит ответил более формальной и почтительной позой. Ота кивнул на походный стул, и молодой человек сел.

– Вашего слуги не было за дверью. Я не знал, что полагается делать в таких случаях, поэтому просто постучался.

– Я