Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 51

— Что нам делать теперь, брат?

— Я уже говорил тебе.

Я поднялся, поморщившись.

Сунул дневник за пазуху.

— Мне надо убить короля.

XV

В НЕБЫТИИ

Я стоял у окна опочивальни, и тяжесть всего мира лежала у меня в руке.

Фиал был едва с ладонь — тяжёлое, особое стекло, пробка вытравлена семиконечной звездой. Я смотрел на это сокровище, дар, оружие внутри. Кровь Святого Грааля. Сердце моё всё ещё ныло от утраты Диор, и теперь к нему примешивался страх — это была последняя оставшаяся от неё капля. Всё, что у меня было, чтобы сразить Вечного Короля. Зверь во мне зарычал, пока я взвешивал ту свинцовую тяжесть в руке, и приглушённый солнечный свет поблёскивал на том прекрасном красном, красном, КРАСНОМ.

Видение, что показала мне её кровь, всё ещё преследовало мой ум: та звезда на юге, та ужасная чёрная рука на севере. И всё же взгляд мой неизменно тянуло на восток, к рассвету, где он ждал. И, вложив фиал в железную оправу — драгоценнейший самоцвет во всей этой державе теперь, — я повесил его на шею и прошептал свою клятву.

— Фабьен.

По всему замку уже несколько дней шли приготовления. Я слышал их в опускающихся сумерках, склонив голову, чтобы вслушаться. Долго Город Львов держал ворота запечатанными, очи обращены внутрь, не внемля мольбам императора о помощи. Но теперь собиралось великое войско, весь Леон был спущен с цепи. Солдаты, снаряжённые кольчугами и механическими арбалетами, маршировали строем по двору под бдительным оком Лаки, холодным взором Аарона, обнадёженной улыбкой Батиста.

Я слышал, как Шарлотта взывает к своим капитанам, своим квартирмейстерам. Хотя простолюдины Леона всё ещё шептались за спиной кузины, теперь они говорили не о мяснике, а о храбрости. Пепельная Львица, что вместе с кузеном зажгла огонь на коже ангела и помогла освободить этот город от ада.

Пьющая Пепел покоилась в моих ножнах — тяжесть столь же утешительная, как всегда. Я медленно вытащил её, слушая гимн звёздной стали, чуть более нестройный, чем прежде. Я держал её в руке — мою серебряную деву, мою верную подругу, — разглядывая слова, вытравленные по всей её длине, чьё значение знали лишь она да я. Трещина была всё ещё заметна, волосяная линия тянулась до середины. Но у её основания три тонких шва были выжжены в коже Пью, остановив разлом на ходу. Мастерство починки было превосходным, мастер-кузнец Кортес сдержал слово. Я знал, что она никогда не будет прежней, но, быть может…

«Я б-б-буду достаточной».

Я улыбнулся её серебряной песне, звеневшей в уме. Сердце моё ныло от того, чем стала моя подруга, и всё из любви ко мне. Но я поцеловал её чело, прошептав в ответ:

— Ты всегда была достаточной. Мы вместе ступили на эту дорогу. И вместе достигнем её конца.

«Я б-б-бы не желала т-того, друг мой. Когда всё это будет кончено-чено-чено, я хотела бы смотреть вниз с моей вечной награды на жизнь, что твоя, и улыбаться. Я хотела бы, чтобы ты жил, Габриэль. Ради м-меня».

— Славная надежда. Но это не детская сказка, Пьющая Пепел.

Я вложил клинок в ножны, разжал хватку на рукояти.

— Никаких счастливых концов.

— Шевалье?

Я обернулся на голос, тихий и мягкий, оторочённый ноткой страха. Я обнаружил Одетту, стоявшую в дверях, глаза опущены, руки сложены перед собой. Служанка была в синеве потерянных небес, тёмные локоны спадали на плечи, вниз по декольте. Лунная пора её давно миновала, запах её крови выцвел, но я всё ещё мог вспомнить тот небесный аромат, и глаза мои зацепились за чёрную ленту на её горле.

Зверь во мне зарычал.

Я захлопнул дверцу клетки. Плотно.

— Merci, мадемуазель Одетта. Но мне не нужно, чтобы ты разбирала мне постель этой ночью.

— Нет, я…

Служанка заломила руки, умолкнув, когда двое домашних стражей прошли по коридору снаружи. Губы сжаты, она закрыла дверь, взгляд всё ещё прикован к половицам.

— Я хочу… извиниться, шевалье де Леон.

— Ради всего святого, мадемуазель, за что тебе извиняться?

— За… за то, как я себя вела. За то, что говорила вам. — Она подняла тёмные глаза, но не смогла удержать мой взгляд. — То чудовище, оно… оно велело мне принести вам его кровь. Я бы никогда… О, молю Бога, чтобы вы простили меня, шевалье, я не з…

— Нет-нет, тише, мадемуазель, — мягко сказал я. — Не ведай стыда. Его кровь держала тебя, и весь Леон подле тебя. Если уж на то пошло, это мне следует просить у тебя прощения.

— …За что?

— За то, как я говорил… Я напугал тебя. Прости.

— Не такой уж вы и страшный. — Одетта улыбнулась, рискнув ещё раз глянуть. — И вы спасли каждую душу в этом городе, шевалье. Как бы громко вы ни возражали, вы во всём тот самый герой, о котором поют в ваших песнях.

— Я не герой, chérie. Поверь мне.

Я выглянул в окно, на солдат, собиравшихся во дворе внизу. Квадратные челюсти, ясные глаза и неизрезанные клинки, многие слишком юны даже для бритья.

— Но я-то знаю нескольких.

Служанка шагнула ближе, и глаза мои вновь притянулись к её. Даже освобождённая от действия крови Илона, я видел это в ней теперь, как видел часто. То тёмное и опасное желание. Как я и говорил, одни нас, бледнокровок, презирают, историк. Другие обожают.

Но никто не остаётся равнодушным.

— Что вы мне сказали? — спросила она. — О том, что люди видят в вас? Тьму, недостаточно глубокую, чтобы в ней утонуть? Огонь, у которого можно поплясать, но не обжечься?

Одетта убрала прядь волос с горла, и я поймал себя на том, что глаза мои прикованы к награде под ним. Молочно-белая кожа, обведённая чёрным кружевом, пульс бьётся быстрее.

Снова зверь во мне забурлил. Но снова я захлопнул ту клетку.

Высоко в башне Суль-Аддира Последний угодник-среброносец вздохнул.

— Клянусь.

Жан-Франсуа поднял взгляд от тома, впившись в Габриэля. Он видел мили и годы, висевшие на теле этого человека, тяжесть, что слишком рано влекла его в землю. Но более теперь, за гранью истирания временем, свинца вины, историк уловил проблеск истиннейшей тьмы — безумия глубокого