По обе стороны времени - Станислав Петрович Федотов Страница 45

Чумаков отказывался, ему грозили расстрелом, однако снова уводили в камеру. «Бессмысленный спектакль», – назвал он происходящее. И так изо дня в день. Изощрённая пытка!

Его, конечно, удивляло «гуманное» отношение к собственной персоне, но и, как ни стыдно было признаваться, радовало. Всё-таки лишний день жизни, даже за решёткой, позволял на что-то надеяться. И нельзя сказать, что он молча сносил своё положение – несколько раз пытался протестовать, но всё было напрасно.

Наступила зима. Однажды на рассвете, проснувшись от холода, Чумаков услышал отдалённые раскаты грома. Сперва удивился: гроза в декабре?! Однако в следующий момент, хоть и был весьма далёк от военных реалий, тем не менее понял, что это артиллерийская канонада. А больше того – стреляют не красные, иначе с чего бы в штабе начались беготня, шум и крики: «Колчаки! Белые!» Кто такие «колчаки», Чумаков не знал, но то, что они – белые, что красные перепугались, вселяло надежду на перемены. Правда, какие именно – большой вопрос.

Судьба не стала полагаться на случай. Загремел замок, в распахнувшейся двери возник тот самый блондин с глазами садиста:

– На выход!

Чумакову связали руки, кинули на розвальни, запряжённые парой лошадей, сверху набросили огромный тулуп, накрывший его с головой, и под полозьями заскрипел, временами переходя на свист, промороженный рассыпчатый снег.

Прибыли, как оказалось, в уездный городок Угорье. Под штаб большевики заняли двухэтажный дом в усадьбе купца Воскобойникова. Кирпичный одноэтажный флигель – отдельно стоящий домик под двускатной крышей в той же усадьбе – определили под арестантскую. Арестованных привезли с собой человек десять – двенадцать. Флигель был жилым, многокомнатным, в одну из комнат с решёткой на окне и довольно холодную, видимо кладовую, поместили под замок Феликса Петровича. В ней быстренько установили топчан, на который бросили пару лошадиных потников вместо матраса и солдатскую шинель вместо одеяла – вот камера и готова.

Чумаков ожидал, что тут начнётся всё то же самое – то есть бессмысленные допросы и угрозы, – но ошибся. Нет, допрос состоялся – на следующий день по прибытии в Угорье, но сменился дознаватель: вместо унылого красногвардейца из полуграмотных чернорабочих, отбывавшего допросное время как личное наказание (его амплуа в этом бесконечном спектакле Чумаков определил как «Слуга»), появился энергичный молодой мужчина в полувоенном костюме. Голос у него оказался негромкий, этакий приятный баритон, но по тому, как вокруг забегала, засуетилась «массовка», Чумаков понял, что перед ним пусть не «Герой», однако лицо, наделённое определённой властью, может быть, даже (сердце ёкнуло в догадке) тот самый человек, который придумал для него необычную пытку. Догадка быстро обратилась в уверенность, когда он разглядел в дознавателе артиста-неудачника, которого выгнал из труппы три года назад за пьянство и профессиональную непригодность. И Чумаков понял, почему так долго тянется спектакль: во что бы то ни стало его хотят сломать. Понял и определил амплуа дознавателя – «Злодей».

– Вижу: узнал, – усмехнулся Злодей. – И, надеюсь, пожалел, что обрёк талантливого человека на жалкое прозябание. Но революция всё расставляет на свои места. «Кто был ничем, тот станет всем». Как видишь, я получил и играю свою роль в этой грандиозной трагедии.

– Уж не вы ли, сударь, приказывали расстреливать и рубить саблями ни в чём не повинных людей – стариков, женщин, детей? Мерзкая роль! Просто мерзейшая!! – Чумаков задохнулся от презрения.

Глаза Злодея сверкнули. Сердце Чумакова сдавила холодная когтистая лапа, и он едва не упал с табурета. Его мучитель, между прочим, восседал с другой стороны стола в тяжёлом кресле с зелёной бархатной обивкой и, как показалось Феликсу Петровичу, наслаждался своим положением. «Кто был ничем, тот станет всем».

– Мерзейшие, как ты изволил выразиться, роли – самые интересные! – откровенно засмеялся Злодей. – Историю двигают вперёд отъявленные негодяи. Добро тормозит прогресс; если ему дать волю, оно всё превратит в болото. Разве не так? Во всех пьесах зло активно, изобретательно. Не без жертв, разумеется. Но и у добра жертв предостаточно. В конечном счёте жертвы зла – это одновременно жертвы добра, жертвы его беззубости и неспособности постоять за себя и за других… Да, это я отдавал приказы в Благолепинске и тут, в Угорье, уже приказал расстрелять семейку купца-мироеда. Самого и ещё одного, правда, оставили. Старик спрятал от революции награбленное, будем выяснять, а второй… Странный персонаж, не от мира сего, но тоже что-то знает про ценности…

В дверь постучали. Злодей недовольно дёрнулся:

– Кто там? Войди!

В приоткрытую дверь бочком протиснулся красногвардеец, тот самый Слуга, который допрашивал Чумакова в Благолепинске.

– Чего тебе? – сердито спросил Злодей.

– Товарищ командир, там энто… того… – красногвардеец мямлил, пряча глаза.

– Что того энтого?!

– Исчез энтот странный… ну, Воскобойников… Прям на моих глазах!

– Как это – исчез?!! – вскочил Злодей.

– Да так… Чтой-то пыхнуло, и он исчез. Я пока проморгался…

Не дослушав, Злодей испарился из комнаты, наверное, быстрей, чем неизвестный Чумакову арестант Воскобойников. Вернулся через несколько минут, растерянный и злой. Уселся в кресло, посмотрел на красногвардейца, прижавшегося к стенке:

– Пшёл вон! И – никому ни слова! Не то самолично расстреляю! Понял?!

Красногвардеец торопливо закивал и пятясь вывалился за дверь.

– Горазды вы, сударь, на расстрелы, – усмехнулся Чумаков.

– Тебя, милейший, тоже поставят к стенке, когда мне заблагорассудится. Или ты думаешь, что тебя защитит птица счастья? Забудь! Сбежала она от тебя! – Он уловил недоумение в глазах арестованного. – Что? Ты не знаешь про белую птицу?! И не ощущаешь, что потерял?! – Злодей расхохотался. – Замечательно! Я поймаю её, поймаю эту чертовку, будет и у меня бенефис! А пока хочу, чтобы ты помучился своим жалким положением, в полной мере осознал свою беззащитность перед мановением моей руки…

Злодей раскраснелся, возбуждённый собственной тирадой, перегнулся через стол к Чумакову, пронзительно смотрел в лицо, как бы требуя ответного взгляда.

Глядя в бешеные покрасневшие глаза неудачника, дорвавшегося до власти, Чумаков боковым зрением уловил за его спиной движение кресла. Мельком подумал, что тот просто отодвинул его ногой, однако в следующий момент произошло нечто невероятное. Тяжёлое кресло поднялось в воздух и с размаху ударило дознавателя одной ножкой между лопаток, а второй в шею. Злодей странно хрюкнул, упал грудью и головой на стол и медленно сполз на пол.

– Добро должно быть с кулаками, – мужским голосом сказало кресло, плавно опускаясь на своё место.

– Что? – спросил Чумаков и очумело потряс головой: до чего докатился, с креслом разговариваю.

– Вставай, иди в камеру, надень что-нибудь и – на выход, – приказало кресло. – Ни с кем не заговаривай. Тебя никто не увидит. Выйдешь на улицу – не беги, иди спокойно направо и